Бальтасар Грасиан - Критикон

Ложь прошла по всей Италии, пуская глубокие корни в душах, – в Неаполе она словесная, в Генуе – торговая. По всей этой стране она в большой силе, а также ее родня: Обман, Надувательство, Интриги, Козни, Плутни, Ловушки – называется все это у них Политика и brava testa [181].

Гнев направился в другую сторону. Забрел в Африку и близлежащие острова – полюбилось ему жить среди арапов да диких зверей.

Чревоугодие с братцем своим Пьянством, как уверяет драгоценная Маргарита де Валуа [182], поглотило всю Германию – верхнюю и нижнюю, – день и ночь проедают и пропивают на пирах деньги и совесть, и, хоть некоторые напиваются допьяна всего один раз, но этот раз длится всю жизнь. Войны у них пожирают целые провинции, зато насыщают солдатские лагери – вот почему император Карл V сделал немцев чревом своего войска [183].

Непостоянство обосновалось в Англии, Простоватость в Польше, Неверность в Греции, Варварство в Турции, Хитрость в Московии, Жестокость в Швеции, Несправедливость в Тартарии, Изнеженность в Персии, Трусость в Китае, Дерзость в Японии; Лень и тут отстала, а потому, найдя все места занятыми, должна была переправиться в Америку и поселиться среди индейцев. Но Сладострастие – персона знаменитая, преславная и преважная, – сочло, что одного государства для него мало, и растеклось по белу свету, забралось во все углы. Войдя с прочими пороками в согласие и дружбу полюбовную, оно повсюду в силе – не поймешь, где больше: всюду проникло, все заразило.

И так как первой, на кого наткнулись пороки, была женщина, все они в нее вцепились, и она от ног до головы ими начинена.

Так рассказывал Эхенио двум своим товарищам, выводя их из столицы через ворота Света, вернее, самого Солнца, и ведя на Торжище Вселенское, которое, как было объявлено, устраивалось в обширной области, отделяющей приветные луга Юности от суровых гор Зрелости. Потоками стекался туда народ – одни продавать, другие покупать, третьи же, самые разумные, со стороны поглядеть.

Вошли туда наши путники через Большую Площадь Выгоды, всесветный рынок вкусов и занятий, где одни выхваляли то, от чего другие шарахались. Едва показались они в одних из многих ворот, к ним подошли два маклера-краснобая, назвавшиеся философами из двух школ, – ибо мнения у всех разные.

Первый, чье имя было Сократ, сказал:

– Идите на эту сторону рынка, здесь вы найдете все необходимое, чтобы стать личностью.

Но Симонид [184]', его противник, возразил:

– В мире есть два пристанища – одно из них Честь, другое Польза. В первом, как я видел, только ветер да дым, ничего путного; во втором же – золото и серебро; в нем вы найдете деньги, сгусток всех вещей. Вот и судите, за кем лучше пойти. Друзья в смущении заспорили, в какую сторону податься. Мнения их, а равно и страсти, разделились; но тут подошел к ним человек, с виду человек достойный, хотя и нес слиток золота. Схватив путников за руки, он заставил их потереть золото, а потом стал щупать их ладони.

– Чего ему надобно, этому человеку? – спросил Андренио.

– Я, – отвечал тот, – противовес личности, оценщик ее чистопробности.

– Но где же твой пробный камень?

– Вот он, – сказал тот, указав на золото.

– Ну и чудеса! – заметил Андренио. – А я-то слыхал, что золото, напротив, проверяют и испытывают пробным камнем.

– Да, верно, но для людей пробный камень – золото: к чьим рукам оно липнет, те люди не настоящие, а фальшивые. Ежели мы узнаем, что смазали руки судье, тотчас его из судейского кресла на судовую скамью; прелат, что огребает пятьдесят тысяч песо дохода, при всем его красноречии, не златоуст, но златолюб; капитан с парчовыми галунами да пышными перьями – наверняка ощипывает солдат, а не кормит, в отличие от храброго бургундца дона Клода Сен-Мориса [185]. Кабальеро, подписывающий свою дворянскую грамоту кровью, из бедняков процентами выжатой, – отнюдь не идальго; расфуфыренная щеголиха, у которой супруг ходит в заплатанном платье, вовсе не хороша. Словом, все, у кого я обнаруживаю нечистые руки, – люди непорядочные. Вот и ты, – обратился он к Андренио, – к твоим рукам прилипло золото, оставило на них след, значит и ты непорядочный; переходи в другой стан. А вот этот не таков, – и он указал на Критило, – к его рукам не прилипло, и пальцами в него не тычут, он – личность: пусть же идет в стан Честности.

– Ну нет, – возразил Критило, – чтобы и он стал таким, как я, надобно ему идти со мною.

Пошли они мимо богатых лавок, стоявших по правую руку. Читают вывеску: «Здесь продается самое лучшее и самое худшее». Войдя внутрь, увидели, что торгуют там языками: самые лучшие – которые молчат, держатся за зубами и прилипают к гортани. Торговец за прилавком знаками призывал молчать и товар свой отнюдь не расхваливал.