Бальтасар Грасиан - Критикон

– О, как важно иметь солидную корпуленцию! – говорил один такой. – Она весу придает не только в глазах черни, но и перед сенатом, где тоже смотрят больше на наружность. Она скрывает изъяны души – а ведь тебе, толстяку, через многое пришлось пройти, чтобы облик человека достойного приобрести. Тело тучно да имя звучно, думают – вот великая личность; пустая бочка звучит громче, надутый мех кажется больше.

– Что бы делал мир без меня? – говорил, проходя мимо, бродяга, но не испанец.

А вскоре прошел другой, теперь уже испанец, и сказал:

– Мы рождены повелевать.

Жалкий слуга студента прохаживался, поглаживая себе грудь и приговаривая:

– О, здесь зреет архиепископ толедский! А может, патриарх!

– Буду великим врачом, – говорил другой, – я и ростом статен и на язык остер.

Тут, в Италии, немало испанских солдат, и каждый величает себя доном Диего или доном Алонсо.

– Синьоры, – спросил итальянец, – кто же в Испании пасет скот?

– Полноте, – отвечали ему, – в Испании нет скотов и нет простонародья, как в других странах.

Подошли наши путники с приветствием к одному не больно высокородному лицу, и с весьма скромным званием.

– Сердце мое и это выдержит, – ответило лицо, бия себя в грудь.

Другой вел себя странно – все время надувал щеки и отдувался.

– Наверное, у него, – сказал Андренио, – в черепе воздух и дым не вмещаются, приходится выпускать через рот.

Мимо пробежал человек с большой головней в руке – и от него самого и от головешки валил дым.

– Кто это? – спросили странники.

– Это тот, – отвечали им, – кто поджег знаменитый храм Дианы, лишь затем, чтобы в мире о нем говорили.

– О, безумец! – сказал Критило. – А не подумал, что и его статую сожгут и что слава его будет черная.

– А ему на это наплевать, он хотел одного – чтобы в мире о нем говорили, хоть хорошо, хоть дурно. О, сколько других поступали так же, уничтожая огнем города и королевства, только чтобы о них говорили, испепеляя свою честь и раздувая позор! Сколь многие приносят свою жизнь в жертву идолу тщеславия и, более дикие, чем караибы [650], идут в пламя стычек и атак, лишь бы имя их оказалось в газетах и звучало в новых куплетах!

– Дорого обходится такой шум! – восклицал Критило. – Я бы назвал это глупостью оглушительной.

Они уже перестали удивляться всему, что видели, – воздушным дворцам с чердаками, полными безумных химер, простирающимися от одного края земли до другого – начиная с Англии, края суетности крайней и пороков без края, где красота тела спорит с уродством души. Не дивились они уже чердакам с глупцами высокородными, с особами высокомерными, потому что высоко поставлены, с напыщенными учеными, с несносными бабами и прочая. Впрочем, изрядно позабавил их так называемый «старый чердак», где обитали старые крысы, за лысины да седины весьма чтимые.

– А я-то думал, – сказал Андренио, – что, когда седеют, ума набираются, теперь же вижу, что у большинства седина – лишь признак того, что ум выцвел.

Прислушались странники, о чем толковали старики, – сплошное хвастовство и самовосхваление.

– В мое время, – говорил один, – когда я в цвете был, в расцвете сил вот тогда были люди! А теперь что? Марионетки какие-то!

– А кого я знавал, с кем я знаком был! – говорил другой. – Помните того учителя великого и того проповедника знаменитого? А того славного воина? Какие были прежде великие люди, куда ни глянь! А какие женщины! Женщина в мое время стоила больше нынешнего мужчины.

– Вот так они целый божий день злословят о нынешнем веке – не знаю, как век их терпит. Им кажется, что нынче все ничего не смыслят, только они умны. Все помоложе – для них молодежь, мальчишки, хотя бы тебе уже под сорок; пока они живы, мужчиной никому не стать, уважения не снискать, власть не получить: тотчас тебе закричат – вчера на свет родился, молоко на губах не обсохло, желторотый. «Да ты еще не родился, на свет еще не появился, а я уже жить устал». И не лжет, и сам он устал и других утомил – все они хвастливы и тщеславны, а занимают один из самых высоких чердаков.

Подошли наконец, странники к чердаку, превосходившему чудесами все пройденные. Вход в него обрамляли две колонны, как некое non plus ultra тщеславия. Сперва странников не пускали, и правильно делали. Когда ж они неотступными просьбами убедили стражей уступить и раскрылись перед ними великолепные двери, вернее, разверзлись врата в гавань ураганов ветрености и бурь суетности, тут хлынул на них поток, клубящийся дымом причуд, так что они даже подумали, не пробудился ли в недрах Везувия еще один вулкан. И столь несносно было сие наваждение, что странники наши, не в силах устоять, благоразумно повернули вспять. О том, что это был за чердак, всем чердакам чердак, расскажет нам следующий кризис.