Андрэ Стиль - У водонапорной башни

— Какое несчастье, что им приходится сидеть одним. Я уверен, что при тебе ничего бы не случилось.

Полетта чуть было не ответила: «А на что бы мы стали жить, если бы я не зарабатывала?», но во-время удержалась. Она отлично знает, о чем думает Анри и о чем он никогда не говорит вслух: уже не первую неделю вся семья живет только на ее заработок. А для мужчины это очень нелегко. Когда за день столько накипает на сердце, любить, жалеть как раз и означает не касаться, не трогать всех этих ужасных вопросов. Нельзя говорить все, что думаешь, а то невольно заденешь близкого человека неосторожным словом. Конечно, без этой проклятой нищеты и всего, чем она чревата, любовь означает совсем другое. Тогда можно сказать любимому все, что приходит в голову, не выбирая слов. Тогда делишься всем без утайки. И не нужно замыкать свое сердце, гнать прочь мучительные мысли. Но Анри сейчас думает о своем.

— Если бы у меня было свободное время, — говорит он, — я бы мог найти работу; хоть какую-нибудь, а нашел бы.

Но теперь уже Полетта поворачивается к Анри и, смеясь, щиплет его за руку.

— Не болтай глупостей. Ты отлично знаешь, что я об этом совсем и не думаю.

Анри вытягивается на спине. Ему приятно лежать чуть ниже ее плеча, словно она старше его, словно он у нее под крылышком. Как хорошо, что Полетта все понимает… Еще отраднее чувствовать рядом с собой подругу, когда знаешь, что она одобряет все твои поступки.

— Мы ведь хотим изменить нашу жизнь, ради этого стоит отдать все свои силы, — продолжает Анри, как бы желая окончательно убедить Полетту и почувствовать, что жена разделяет его мысли. — Ну вот, скажем, я решу в один прекрасный день, что главное — это выпутаться нам самим. Начну подрабатывать, ведь не глупее же я других; предположим даже, мне удастся принести домой немного денег, — все равно и у нас дома и у всех будет все та же нищета. Надо смотреть глубже. Конечно, нам сейчас тяжело, тяжелей, чем другим, но мы знаем, что рано или поздно все переменится. Станет на свое место. Мне приятно будет сознавать, что и я тоже послужил общему делу… Я считал бы, что прожил свою жизнь напрасно, если бы не сделал всего, чтобы приблизить победу.

Полетта ласково прикладывает палец к его губам, словно желая сказать: «Да знаю, все знаю, можешь меня не убеждать». Анри замолкает на минуту и щелкает зубами, как будто хочет откусить дерзкий палец.

— Ну, кончил свою речь? — поддразнивает Полетта.

Ночь и тишина приводят с собой юность. Сон спускается ясный, тихий, как летние сумерки. Сам ты чувствуешь себя чистым, легким, и на минуту от тебя отступают все тяготы жизни. И пусть ты беден, но у тебя молодые руки, молодые мускулы, молодые губы. Тебе двадцать пять лет. В твоих речах приоткрывается будущее, тебя переполняют молодость, желание жить, любить.

— Будто я не понимаю, куда ты клонишь. Ты завел разговор потому, что хочешь согласиться, если тебе предложат… И ты решил подготовить меня, чтоб я не ворчала. Да?

Анри уклоняется от прямого ответа.

— Знаешь, как можно ошибиться в человеке. Я всегда считал, что Франкер недолюбливает Жильбера. Еще неделю тому назад на собрании он говорил мне: «Не забывай, что Жильбер учитель, он нами, докерами, не особенно интересуется, потому и не пришел». Сегодня я встретил Франкера и говорю ему: «А знаешь, почему Жильбер не пришел на собрание?» Франкер даже побледнел. Он понял, что был неправ, он уже все знал. Он мне ответил почти со злостью: «Ну ладно, ладно. Пожалуйста, не приписывай мне того, чего я вовсе не говорил. Я сам знаю, какой Жильбер преданный человек. Не в этом дело. Если бы ему больше помогали в работе, он не дошел бы до такого состояния…» Оказывается, Дюпюи уже все сообщил Франкеру. Он не знал только, в какой санаторий уезжает Жильбер и что врачи потребовали немедленного отъезда. «Видишь, — говорю я, — прежде чем обвинять человека, надо сто раз подумать». Его это задело за живое, и он, знаешь, что мне ответил? «Нехорошо с твоей стороны, Анри, так говорить. Ты меня просто не понимаешь. Я тебе сейчас все объясню… Вот, например, на собрании ты сказал Роберу о том, что нам требуется мужество, помнишь? А Жильбер не мог бы так резко сказать, потому что сам-то он не безработный, он аккуратно получает жалованье в школе. Поэтому он не мог бы все объяснить Роберу, как ты, как равный равному, с тем же авторитетом. Конечно, Жильбер извелся на работе, и я понимаю, что он жертвует собой, как и все наши товарищи. Только со стороны это меньше заметно. Робер тогда тебе ничего не посмел возразить, а Жильбера он мог бы, пожалуй, попрекнуть». Я сказал Франкеру, что вовсе не хотел его обидеть, да и, по правде говоря, я с ним тогда обошелся не так, как нужно. Франкер этого не заслужил… «Ты совершенно верно говоришь, — заявил мне Франкер, — что мы недостаточно бережем наших товарищей, которые живут в таких трудных условиях. Люди не щадят себя, а мы ничего не предпринимаем. И таких много — и в руководстве и у нас. В руководстве — Морис, здесь — Жильбер. Как будто заботиться о своем здоровье стыдно. Возьми хотя бы депутата Жоржа. Его замучила какая-то желудочная болезнь, а он об этом и не думает. Этой беззаботностью гордиться нечего. А ведь у нас чуть ли не хвастаются: я болен — выходит, я самый преданный, прямо герой». Какой смешной Франкер — говорит, а сам руками размахивает, а руки у него длинные-длинные… Ты спишь?