Андрэ Стиль - У водонапорной башни

— Хватит! — прерывает его Анри. — Нашли время ссориться.

Впрочем, спор прервался сам собой. Из лачуги Бувара, казначея ячейки, из старой, когда-то кирпичной, а теперь наполовину дощатой лачуги, стоящей на краю поселка, у самого берега, с криком выскакивает девочка.

— Мама! Пожар!

— Боже мой, Жером! Там маленький! Лампу, должно быть, опрокинули.

Все бегут к домику Бувара, а впереди сам хозяин. Когда народ собрался у места происшествия, Бувар уже успел оттащить стол.

— Пустяки, — сказал он. — Нет худа без добра…

На земляном, плотно утрамбованном полу валялась опрокинутая лампа. Разлившийся керосин горел ровным пламенем.

— Нет, говорю, худа без добра, — повторяет Бувар. — Как видите, пола у нас не имеется, а это в таких случаях на пользу.

Мать бросилась к годовалому мальчугану, который, раскидав свои пеленки, спокойно сидел на складном креслице; в ручке он держал большую ложку и смотрел на огонь веселыми, блестящими глазенками.

— Шагу от них отойти нельзя… Хорошо еще, что мы недалеко находились.

— Пусть само потухнет. Ничего не станется. Опасности никакой нет.

Бувар схватил старшую девочку за руку.

— А ну, признавайся, как ты лампу перевернула. Ладно, что люди поблизости были. Эх, не мешало бы задать тебе хорошую трепку!

Но он тут же отпустил дочку. В дверях неподвижно стояли соседи, их лица были причудливо освещены снизу мертвенным светом горящего керосина.

— Тут пожар не страшен…

Бувар постучал ногой о сырую землю, которая заменяла им пол. Потом показал на почерневшие потолочные балки.

— Кругом насквозь промочило. Нечему и гореть. Так что мы ничем не рискуем.

— Разве электричества у тебя нет?

— Давно уж нет. Месяц, как перерезали провода, а то и больше. С керосиновой лампой дело ненадежное. А ну как детишки опрокинут ее на себя — горя не оберешься.

В эту минуту в конце улицы послышался шум машины, и толпа отхлынула от домика Бувара. Не часто в их местах появляется автомобиль, особенно в такой поздний час. Резкий свет фар осветил стоявшие в ряд бараки, выхватил из темноты косо падавшие на землю крупные капли, хотя никто не заметил, когда начался дождь.

Это приехал доктор Деган. С грохотом захлопнув дверцу машины, он спросил:

— Не вернулся еще? Не нашли?

— Не нашли, господин Деган, — ответил Гиттон.

— Жена и Пьеро страшно расстроены. Вот я и подумал, не могу ли я чем-нибудь помочь, надо же что-то предпринять.

— Возможно, его подобрали, — заявил Анри, — и он уже в участке. А полицейские, конечно, решили, что ради нас не стоит беспокоиться, от них всего можно ждать. Они только завтра сообщат в случае чего.

— Хотите, я объеду полицейские участки?

— Большое вам спасибо, — сказал Гиттон.

— Но мальчик, может быть, находится в другом кантоне. Если он пошел этой дорогой…

— Да, тогда вам придется порядочно поездить.

— Ничего, — сказал доктор. — Бензину у меня хватит.

— Если хотите, я могу поехать с вами, — предложил Анри.

— Пожалуйста.

Анри решил, что не вредно будет встряхнуть немного «моков» [5] Кличка полицейских, по имени Жюля Мока. — Прим. ред. , а то они так никогда и не возьмутся за розыски. Разве доктор с ними справится? Куда ему! «Если вы намерены долго раскачиваться, поверьте моему слову, дело завтра же будет предано гласности!» — вот что им надо сказать.

— Я пойду на вокзал, — заметил кто-то.

— А мы с тобой, Дюпюи, обшарим казематы.

— Я на минуточку только зайду жену предупрежу. Я сейчас вернусь.

Анри побежал домой.

— Мальчика еще не нашли, я приду поздно, не беспокойся, Полетта.

— Я все равно собираюсь ложиться, — тихо ответила Полетта. — Если бы не дети, я тоже пошла бы с вами. Но Мари нынче оставила на меня своих ребятишек. Обязательно бы с вами пошла, только бы не оставаться ночью одной. Особенно с незапертой дверью. Ночью страшно.

Ох, сколько неприятностей причиняла им входная дверь! До того прогнила, что при всем желании нельзя было привинтить к ней ни крючка, ни задвижки. На ночь ее заставляли стулом — если кто-нибудь войдет, стул загрохочет.

А сегодня, когда пропал мальчик, ночь кажется особенно страшной. Да и только ли ночь?..

— Молодцы! Всех акробатов за пояс заткнули! Как они только ухитрились залезть на такую высоту?

— Что ж, хорошо, пусть думают, что это само собой написалось.

По совершенно отвесной бетонной стене шлюзной камеры на высоте десяти-двенадцати метров огромными буквами — каждая с метр — выведена белой краской длинная надпись, и буквы словно пляшут в дрожащем свете фонарей, горящих на мосту: