Решад Гюнтекин - Ночь огня

На какое-то мгновение шум внезапно утих. Я услышал звук шагов: кто-то медленно вошел в маленький коридор рядом с гостиной и приблизился к двери моей комнаты. Человек постоял там пятнадцать-двадцать секунд, а затем так же осторожно вернулся назад. Только в этот момент они вспомнили, что в доме есть посторонний. Лишь исключительная серьезность ситуации могла заставить их забыть об этом.

Обсуждение в гостиной продолжилось шепотом, а через некоторое время в доме вновь воцарился прежний покой.

На следующее утро Селим-бей и старшая сестра вместе зашли в мою комнату. По их усталым лицам было понятно, что ночь выдалась тяжелой.

Я почувствовал, что оба немного смущаются при мне, и попытался спасти положение, сделав вид, что ничего не слышал, а тому, что слышал, не придал никакого значения.

— Я хотел спросить у вас, что случилось ночью? Я слышал голоса, но, естественно, ничего не понял, потому что говорили по-гречески. Вот только мне почудился голос Афифе-ханым.

— Да, в полночь внезапно приехала младшая сестра, — ответил Селим-бей.

Я попытался подыграть ему:

— Судя по тому, как поздно она приехала, что-то произошло. Надеюсь, она здорова?.. Никакой аварии не произошло?

Старшая сестра ухватилась за возможность дать внятное разъяснение ночным событиям и вмешалась в разговор:

— Да... Повозка очень плохая... Животные, так сказать, сумасшедшие... Заболели все...

Селим-бей рассердился на старшую сестру, которая при помощи своего слабого турецкого попыталась вывернуться из затруднительного положения, и по-гречески упрекнул ее, чеканя каждый слог. Потом, словно извиняясь передо мной, он сказал:

— Вы нам не чужой, вы наш брат. Я сказал старшей сестре, что лгать вам не стану, это противоречит моей натуре... Произошел семейный конфликт. По этой причине Афифе была вынуждена отправиться в путь, даже не послав нам телеграмму. К счастью, она встретила знакомого. Вчера под утро они выехали из Айдына и непременно хотели добраться сюда к вечеру... Никакой аварии не было...

Бедный Селим-бей посчитал, что обманывать меня, прибегая к случайной лжи, не в его привычках. Но дальнейшие беседы на эту тему противоречили не менее важным семейным принципам, которые требовали сохранить тайну. Поэтому никто не рассказал мне, что за причина вынудила младшую сестру поспешно выехать, даже не предупредив. Да я и не спрашивал.

Под конец разговора я заявил, что чувствую себя очень хорошо и хочу наконец вернуться в церковный квартал. На это Селим-бей, пользуясь правом главы семьи, резко осадил меня, да так, что вся моя смелость испарилась:

— Я вам сообщу, когда придет время возвращаться.

Афифе зашла ко мне под вечер и, остановившись в изножье кровати, спросила, как я себя чувствую.

Ее лицо казалось спокойным. По красным пятнам на ее коже и мелким завиткам на мокрых волосах я понял, что после ночного скандала она долго приводила себя в порядок.

Старшая сестра не заходила ко мне с обеда. Наверное, она утешала младшую, посадив ее, как ребенка, между своими коленями и часами играла с этими кудрями.

Когда Афифе вошла в комнату, ее глаза сияли, а в голосе слышались веселые нотки, которые немало удивили меня. Полагаю, она рассчитывала на такой эффект и, может быть, даже репетировала перед трюмо, разглядывая себя, до того как появиться на пороге комнаты.

Но я был не менее искусным актером, хотя и лежал в постели. Я повторил перед ней маленький спектакль, который утром сыграл для Селим-бея и старшей сестры, и сделал вид, что, кроме собственных бед, меня ничто не интересует.

По тому, как она обеими руками держалась за спинку кровати, становилось ясно: она собирается сразу уйти. Но я стал жаловаться на свою ногу, и она изменила решение. Медленно подойдя к окну, Афифе села в кресло, в котором обычно сидела ее сестра.

Несчастный случай, произошедший со мной, еще не потерял для нее актуальности. С неподдельным интересом она слушала подробности моего падения в горах, как я провел первую ночь в палатке и как доверил свое лечение бригадиру. Однако через некоторое время ее взгляд стал рассеянным, а движения вялыми.

Казалось, ее лицо худеет чуть ли не на глазах, на лбу и в уголках губ обозначились морщинки, а вокруг глаз появились темные круги. В завитке ее кудрей я разглядел седину. Я был готов поверить, что волосы седеют у меня на глазах, но физически это невозможно.

Иногда Афифе вздрагивала, словно пробуждаясь ото сна, и выпрямлялась, после чего повторяла мои последние слова или задавала вопрос, пытаясь таким образом убедить меня, что все слышала.