Дэвид Лоуренс - Радуга в небе

Скребенский сначала увидел фигуру мужчины и лишь потом женскую. Урсула выглядела великолепно, оживленная странным безмолвным и рассеянным оживлением, в какое ее всегда ввергало близкое присутствие дяди Тома, вызывавшего у нее легкое замешательство.

Но все изменилось, когда взгляд ее упал на Скребенского. Она различила неизменную изящную гибкость его фигуры, фигуры юноши, непостижимого, как ее судьба. Он был недоступен ей, недоступна эта свобода манер, этот вид, слегка вызывающий, яркий, но делавший его таким мужественным и таким чужим. Однако лицо его оставалось невозмутимо, мягко и выразительно. Они обменялись рукопожатием, и голос ее, когда она поздоровалась с ним, был как у птички, пробудившейся с рассветом.

— Ну, разве не прелесть такая свадьба! — воскликнула она.

И он заметил конфетти, застрявшие в темных ее волосах.

И вновь он почувствовал замешательство — его одолела растерянность от сознания неопределенности и смутной незаконченности А он так хотел выглядеть твердым, мужественным, ярким. И он последовал за ней.

После легкого чая гости разбрелись Настоящий праздник должен был состояться вечером. Пройдя через гумно, Урсула и Скребенский вышли в поле, а оттуда направились к берегу канала.

Скирды хлеба, мимо которых они проходили, казались огромными и золотистыми, вереница белых гусей прошествовала, гогоча хвастливо и возмущенно. Урсула казалась легкой, как шарик их пуха. Скребенский маячил сбоку от нее, туманный и смутный, словно прежний его облик расползся, обнаружив иную его суть, туманно-серую, проявлявшуюся все больше, как листок, распускающийся из набухшей почки. Они легко болтали ни о чем.

Голубые воды канала мягко струились между окрашенных осенью живых изгородей, стремясь в направлении невысокого зеленого холма. На левом берегу все полнилось темной суетой шахт, железной дороги и городка на возвышенности, увенчанной церковным шпилем. Белый и круглый циферблат часов на башне был отчетливо виден на вечереющем свету клонившегося к закату дня.

Дорога, как это чувствовала Урсула, вела в Лондон, раскинувшийся вдали за этим суровым манящим городским бурлением. А по другую сторону были вечер, сочность зеленых заливных лугов, корявых приречных вязов и бледные просторы жнивья. Там мягко горел закат, и даже хлопанье чибисовых крыльев, казалось, излучало мир и одиночество.

Урсула и Антон Скребенский шли по краешку дамбы. Ягоды, вызревшие в живых изгородях, ярко алели в листве. Вечерняя заря, круженье одинокого чибиса и далекий птичий гомон сливались с шумом и скрежетом шахт, темным и душным напряжением городка впереди, а парочка шла вдоль голубого русла, следуя за его изгибом и изгибом голубой небесной ленты над ним.

Урсула глядела на юношу, находя его очень красивым — ему так шел загар на руках и лице. Он развлекал ее рассказами о том, как научился подковывать лошадей и отбраковывать негодных.

— Вам нравится быть солдатом? — спросила она.

— Но я же не солдат, — отвечал он.

— Однако вы военный, — сказала она.

— Да.

— И вы хотели бы повоевать?

— Я? Что ж, думаю, это было бы увлекательно. Если грянет война, я с охотой пойду воевать.

Она ощутила странную растерянность, словно в действие вступило что-то могущественное, но нереальное.

— Почему же вам этого хочется?

— Это было бы делом, делом настоящим. А пока это все игры.

— А чем бы вы занимались на войне?

— Строил бы железные дороги или мосты. Работал бы, как вол.

— Но все ваши сооружения война бы разрушала. Разве и это не было бы игрой.

— Если допустимо называть войну игрой.

— А что же она, по-вашему?

— Воевать — это самое серьезное из всех возможных дел.

Она почувствовала холодное и жесткое отчуждение.

— Почему же воевать — это так серьезно? — спросила она.

— Потому что, воюя, либо вы убиваете, либо вас убивают, а убийство, как я думаю, вещь достаточно серьезная.

— Но убитый, вы превращаетесь в ничто, — сказала она. Он помолчал.

— Но тут важен результат, — сказал он. — Важно, усмирим ли мы арабов или нет.

— Вам-то что до этого или мне — какое нам дело до Хартума?

— Нам нужно жизненное пространство, и кто-то должен потесниться.

— Но я не хочу жить в песках Сахары! А вы разве хотите? — возразила она, смеясь, непримиренная.

— Я не хочу, но необходимо поддержать тех, кто хотят.

— Почему же это так необходимо?

— В противном случае, что станет с нацией?

— Разве «нация» — это мы? Есть масса других, посторонних, которые и есть нация.