Иван Лажечников - Басурман

— Под стать замолвил о них Андрюша. Хан Золотой Орды просит меня, через посла своего, отпусти-де я к нему Нордоулата. Ты, может статься, встретил давеча поганого еврея в хороминах моих. Вот этот еврей украл у посла ханского лист к Нордоулату и успел опять подкинуть его. Да я и без писанного листа смекнул тотчас лукавые замыслы. А приятель мой Менгли-Гирей лез было к волку в пасть. Трус! испугался угроз Золотой Орды и от себя прислал просить меня, отпусти-де я к нему брата, с которым хочет заодно царствовать. Докажу ему, что он врет; самому после слюбится! Айдара зовет к себе король польский, Нордоулат умен, Айдар не таков, да все-таки опасен. Вороги мои хитро вздумали: среди белого дня в глазах лисеньки ставят для нее капкан. Покажу им хвост. Что мы за дураки! пять пальцев на руках счесть умеем… В Менгли-Гирее имею верного друга, и куда хочу, его посылаю. Посади, видишь, на его место позубастее да поумней. Вернее посажу их в Вологду, где они и грамотки от своих не получат и куда не заглянет лукавое око татарина. А все-таки слово Андрюше сдержу: в Вологде дадут им льготу.

Слова эти, переданные Антону, всего лучше объяснили, по какой причине содержатся братья Менгли-Гирея, союзника и друга Иоаннова, и нашли в сердце молодого человека извинения жестокой политике.

Новое отделение.

Тут великий князь стукнул посохом в решетку. На этот стук оглянулась старая женщина, усердно молившаяся на коленах. Она была в поношенной кике и в убрусе, бедном, но чистом, как свежий снег, в бедной ферязи — седые волосы выпадали в беспорядке, и между тем можно было тотчас угадать, что это не простая женщина. Черты ее были очень правильны; в мутных глазах отражались ум и какое-то суровое величие. Она гордо взглянула на великого князя.

— О ком молилась ты, Марфуша? — спросил великий князь.

— Вестимо, об умерших, — угрюмо отвечала она.

— О ком же именно, если дозволишь спросить?

— Спроси об этом, собачий сын, у моего детища, а твоего названого боярина, что ты зарезал, у Новгорода, что ты залил кровью и засыпал попелом.

— О-го-го!.. Не забыла свою дурь, матушка, господыня великого Новгорода.

— Была-таки, голубчик.

При этом слове она встала.

— Не вздумаешь ли опять?

— Над чем?.. Я сказала, что молюсь об умерших. Твою Москву с ее лачугами можно два раза в год спалить дотла и два раза построить; татаре два века держали ее в неволе… чахла, чахла и все-таки осталась цела: променяла только одну неволю на другую. А господина Новгорода великого раз не стало, и не будет более великого Новгорода.

— Почем знать!..

— Подними-ка белокаменную в сотню лет.

— Подниму и в десяток.

— Ведь это не в сказке, где так же скоро делается, как и сказывается. Созови ганзейских купцов, которых ты распугал.

— А, торговка, купцов-то жаль тебе более самого Новгорода.

— От моего торга не беднел, а богател он.

— Брякну денежкой, так со всех концов света налетят торгаши на мои гроши.

— Собери именитых граждан, которых ты заточил по разным городам своим.

— Обманщики, плуты, бунтовщики, не стоят этого!

— Когда ж сила виновата!.. Найди живую воду для убитых тобой. Хоть бы ты и это все смог, воли, воли в Новгороде не будет, Иван Васильевич, и Новгороду никогда не подняться. Будет он жить, как зажженный пень, что ни горит-то, ни гаснет. Ведь и я еще живу в тюрьме.

— Окаянная воля и сгубила вас. Посмотрел бы, как повела б ты делом на моем месте.

— Ты свое дело сделал, великий князь московский, я — свое. Не насмехайся же надо мной, в моем заточении, при последних часах моих.

Марфа Борецкая [148]кашлянула и побагровела; она прижала к губам конец убруса, но кровь пробила сквозь него, и Иоанн заметил то, что она хотела скрыть.

— Жаль мне тебя, Марфа, — сказал великий князь ласковым голосом.

— Зорок взгляд!.. Что! радостно?.. Накинь этот убрус на Новгород… Саван богатый!.. — усмехаясь, примолвила она.

— К ней! к ней!.. не могу… впустите меня к ней! — закричал Андрюша, обливаясь слезами.

На лице великого князя перемешались сожаление и досада. Он, однако ж, поднял крючок у двери и впустил к Борецкой сына Аристотелева.

Андрей целовал у ней руки. Борецкая ничего не говорила… она грустно покачала головой, и горячая слеза упала на лицо малютки.

— Спроси, сколько лет проживет она, — шепотом сказал великий князь Аристотелю.

— Много, много месяца три, а может быть только до весенних вод, — отвечал Антон. — Ей не помогут никакие лекарства — кровь верный передовой смерти.