Ба Цзинь - Осень

Смысл слов был им непонятен, но сила, чувствовавшаяся в строгом ритме песни, неудержимо завладела их сердцами. Это был клич, призыв; он заставлял быстрее пульсировать кровь и зажигал энтузиазмом, который рвался наружу. Этот марш в свое время вел сотни тысяч людей на смерть во имя идеи. А сейчас он подобным же образом зажег священный огонь самопожертвования в сердцах молодежи другой страны. Повинуясь звукам этого марша, они были готовы, не раздумывая, пойти на бой с силами старого.

Песня умолкла, но ее чудесный мотив еще звучал в душе каждого. Эти звуки, казалось, проникали в самые тайники сердец, действуя, как ток. Трудно было поверить, что может существовать такая удивительная песня. Ведь она была совсем непохожа на все эти «Грустные песни» и «Лунные вечера», которые им приходилось постоянно слышать. Иные бросились к Хэ Жо-цзюню с просьбой о нотах, другие потребовали, чтобы он разучил ее с ними. Хэ Жо-цзюнь с радостью согласился сделать и то и другое. Затем он спел несколько революционных французских песен того времени, которые произвели не меньшее впечатление, разбудив лучшие чувства и оставив неизгладимый след в сердцах молодых людей.

Настала очередь других. Ван-юна и Чэнь-чи удалось уговорить спеть несколько популярных песен; Цзюе-минь спел английскую песню; Чжан Хуань-жу, славившийся среди друзей прекрасным исполнением арий положительных героев в классических операх, смог исполнить только кое-что из этого репертуара. Но ни классические арии, ни популярные песни не произвели на большую часть слушателей никакого впечатления, и слушали эти песни без особого интереса. Однако общего согласия в комнате они не нарушили; наоборот, даже вызвали еще большое оживление.

После классических арий все почувствовали, что следует сделать перерыв; поэтому больше никто не уговаривал других ни петь, ни еще как-либо демонстрировать свое искусство. Семечки, орехи, печенье уже исчезли с тарелок, весь чай перелился в желудки присутствующих и кое-кто уже вставал из-за стола с тем, чтобы выйти на лестницы, или постоять у книжного шкафа, или поболтать со старыми, а может быть, и с новыми друзьями. Казалось, что у этой молодежи сегодня праздник, — такое удовлетворение было написано на всех лицах.

Сейчас на лице Цзюе-миня лежала спокойная (нет, иногда и возбужденная), радостная улыбка. Сердцем он мысленно заглядывал в такие же молодые сердца своих товарищей, и этот духовный контакт доставлял ему радость. Редко ему приходилось испытывать такую спокойную радость. Но временами его брала досада, которая росла по мере того, как увеличивалась радость. Стоило ему вспомнить о своей радости и об обстановке, которой она была вызвана, как мысль обращалась к той, которая осталась дома. Ему было досадно, что он не может поделиться с ней этой радостью; он сетовал на болезнь, из-за которой Цинь столько потеряла; если бы она была здесь, ему было бы вдвойне радостно. Но он умел владеть собой, а молодое сердце всегда легко увлечь настоящим весельем. Поэтому на лице его не было и тени сожаления, и никто не догадывался о его настроении.

Прошло уже немало времени, но радостная молодежь не замечала, как оно движется. Но перехитрить время нельзя — оно само напоминает о себе каждому. Пришла пора расходиться. Расставались они с сожалением. Но это был не конец, вечером им предстояло встретиться во «Французском коллеже», где они должны были ставить пьесу «Полночь еще не наступила», и некоторым членам редколлегии предстояло отправиться туда, чтобы подготовить все необходимое.

Первыми начали расходиться гости, еще раз благодаря перед уходом всех хозяев. Затем ушел кое-кто из редакции, остались только те, кто пришел еще утром. Они быстро навели чистоту и порядок в комнате, затем подняли жалюзи на окнах и, закрыв дверь, только-только собирались запереть ее, как вдруг к Чжан Хуань-жу подошел запыхавшийся молодой человек, похожий на приказчика:

— Я пришел купить газету. Еще не поздно?

— Нет, нет, пожалуйста, — поспешил вежливо ответить Чжан Хуань-жу и распахнул дверь, пропуская его внутрь. Тот с уважением посмотрел на беседующих молодых людей, которые стояли у перил лестницы, и вслед за Чжан Хуань-жу вошел в комнату.

Чжан Хуань-жу вынес ему из маленькой комнатки юбилейный номер. Молодой человек взял газету и, покраснев, полез за деньгами.

— Я раньше приходил, только увидел, что у вас собрание, не решился мешать вам и ушел, — робко, словно извиняясь, приговаривал он. Но от волнения ему все не удавалось вытащить деньги, и он покраснел еще больше.