Ба Цзинь - Осень

На Цзюе-миня те же самые слова не производили подобного впечатления. Правда, и ему они действовали на нервы, отчего он все время хмурился. Но он не давал им забраться в душу, он гнал их от себя и сумел справиться с собой. Монахи все еще старательно выводили слова песнопений, старались напускать на окружающих как можно больше таинственности; особенный трепет присутствующие испытали, когда монахи несколько раз принимались дуть в морские раковины, вызывая души умерших. Многие ждали, когда старый монах начнет разбрасывать «красные деньги». Но все это не могло изменить настроения Цзюе-миня. Он думал о своих делах, о своих планах. Он думал о будущем, а не о прошлом. Голоса монахов назойливо лезли ему в уши, но смысл слов до него не доходил. Он совершенно забыл о них.

Наконец, старый монах начал бросать «красные деньги». Цзюе-минь понял это только тогда, когда увидел, что люди бросились подбирать их, вырывая друг у друга, и почувствовал, что его со всех сторон толкают. «Больше нет необходимости оставаться, я простоял здесь с Цзюе-синем довольно долго», — подумал он и мягко обратился к брату:

— Пойдем, Цзюе-синь, больше нечего слушать. — Цзюе-синь был очень тронут заботой, звучавшей в словах брата.

— Хорошо, я тоже утомился, — равнодушно отвечал он и устало двинулся вслед за Цзюе-минем.

Цзюе-синь шел молча, опустив голову, словно придавленный своей печалью, не в силах выпрямиться и произнести хотя бы слово. Дорогой Цзюе-минь попытался заговорить с ним, но он не отвечал. Наконец, они переступили обитый железом порог главного входа своего дома. Привратник Сюй-бин, сидя в глубоком кресле, болтал о чем-то с Гао-шэном, бывшим слугой дома Гао, которого несколько лет назад выгнали и который теперь нищенствовал. Одетый в грязные, пропитанные пылью лохмотья, он сидел на скамеечке напротив привратника. При виде братьев он вскочил вслед за Сюй-бином и робко приветствовал их.

— Что, Гао-шэн, наверное, опять нет денег на опиум? — смерил его взглядом остановившийся Цзюе-синь, на лицо которого набежала тень.

— Что вы, барин! Я курить бросил. Просто зашел к господину Сюй-бину поболтать вечерком. Ведь я только в праздник решаюсь просить у вас денег, — униженно говорил Гао-шэн, пытаясь улыбнуться, но улыбка делала еще более безобразным его худое, покрытое слоем грязи лицо.

— Да тебе и наполовину нельзя верить. Ну, ладно, на! — И Цзюе-синь, вытащив из кармана три-четыре мелких серебряных монеты, сунул их Гао-шэну и, не дожидаясь изъявлений благодарности, прошел внутрь.

Цзюе-минь последовал за ним. Сегодняшнее поведение брата удивляло его; он понял, что у того в душе что-то творится. Но он не задавал ему вопросов. Они прошли первую гостиную, и до их слуха вдруг донесся из правого флигеля детский плач. Переглянувшись, братья остановились.

Послышались резкие удары бамбуковой палкой по столу, а затем долетели громкие ругательства госпожи Шэнь. Теперь палка гуляла уже по чьей-то спине, и Чунь-лань (кричала именно она) визгливо завопила:

— Госпожа, я больше не буду!.. — Братьям показалось, будто эти грубые удары падали на них.

И ты меня обманывать! И ты насмехаешься надо мной! — визжала госпожа Шэнь. — Ах ты, шпионка! Ты забыла, кто ты есть? Ты тоже против меня?

— Госпожа, я не буду! Не буду! — твердила Чунь-лань, но палка продолжала колотить ее тело, и она вопила еще жалобнее.

— Не будешь? Это я прощать тебя не буду! Ты понимать должна! Я не из тех, кого можно безнаказанно задевать! Попробуй только выкинуть еще что-нибудь — я тогда душу из тебя вытряхну! — ругалась госпожа Шэнь. Она, по-видимому, уже сорвала свою злость и постепенно начала остывать.

Неожиданно раздался другой женский голос. Он также звучал громко и гневно:

— Госпожа Шэнь, выражайтесь яснее. Нечего ходить вокруг да около! Если есть что — так говорите прямо. Я знаю, что вы не любите совать нос в чужие дела, — вы предпочитаете поносить людей, сидя у себя в комнате. Наверное, уж язык устал от того, что меня проклинаете.

— Заткнись! И ты мне перечить? Да, я проклинаю тебя, тебя — шпионку, которую никакая зараза не берет… — Госпожа Шэнь в бешенстве даже затопала ногами.

— Я не могу слышать этого, Цзюе-минь. Ну, почему всегда такой крик? Неужели нет нигде тихого места, где можно было бы укрыться? — пожаловался Цзюе-синь, ища поддержки у брата.

— Пойдем в твою комнату, — подавляя в себе неприятное чувство и стараясь сохранить спокойствие, говорил Цзюе-минь.

— Там тоже все слышно. — Цзюе-синь несколько успокоился, хотя в голове его шумело от криков и грубой брани.