Эрнест Хемингуэй - Проблеск истины

Итак, Мэри и Джи-Си говорили о Лондоне, а я вспоминал о Париже и думал, что мы все воспитаны по-разному, хотя каким-то чудом находим общий язык, и что Джи-Си очень одинок, особенно по ночам, и что иметь в женах такую замечательную женщину, как Мэри, — большое счастье, и что я непременно распутаюсь с Шамбой и постараюсь быть хорошим мужем.

— Что отмалчиваешься, господин генерал? — спросил Джи-Си. — Тебе с нами скучно?

— Мне не бывает скучно с молодежью. Слушаю вашу беззаботную болтовню и забываю, что сам уже стар и никому не нужен.

— Чушь! — сказал Джи-Си. — В самом деле, о чем ты думал с таким сосредоточенным видом? Уж не о том ли, что день грядущий нам готовит?

— Если бы я об этом думал, у меня в палатке целую ночь горел бы свет, тебе ли не знать.

— Гребаную чушь пороть изволите, господин генерал.

— Ах, не надо таких слов! — воскликнула Мэри. — Мой муж деликатный человек и не переносит резкого обращения.

— Ну вот, хоть чем-то его можно пронять. Приятно обнаружить в пропащем человеке светлую черточку.

— Он ее тщательно скрывает. О чем ты думал, дорогой?

— Об офицере Республиканской гвардии.

— Вот видишь! — воскликнул Джи-Си. — Я всегда говорил, что в нем есть что-то деликатное, даже нежное. Человек раскрывается в самый неожиданный момент. Это такая прустианская черта. Скажи, он хорошенький? Не стесняйся, мы толерантные люди.

— Кстати, Папа и Пруст жили в одной гостинице. — заметила Мэри. — Правда, Папа утверждает, что в разное время.

— Как знать, может, там все и началось.

Джи-Си был в ударе, от давешнего уныния не осталось и следа, и Мэри с ее редким даром забывать о насущных проблемах тоже была вполне счастлива. Такой очаровательной и аутентичной избирательной памяти, как у нее, я никогда прежде не встречал. Мы могли разругаться вдрызг, а уже через пару дней она начисто и совершенно искренне об этом забывала. Правда, механизм избирательности не всегда работал в ее пользу: Мэри прощала не только себя, но и оппонента. Она была странной женщиной, и я ее очень любил. Из недостатков я мог отметить только два: во-первых, мелкий рост, не позволявший охотиться на льва в высокой траве, а во-вторых, излишняя жалость к животным, из-за которой она дергала спуск, допуская нелепые промахи. Последний недостаток меня ничуть не раздражал, я даже находил его привлекательным. Мэри, однако, это здорово мешало. Умом она понимала, зачем мы убиваем животных, и соглашалась с необходимостью, и даже научилась находить в этом удовольствие, убедив себя, что никогда не поднимет руку на красивых созданий, например, импалу, а ограничится убийством безобразных или опасных чудовищ. После шести месяцев ежедневной охоты она искренне полюбила это по большому счету постыдное и в то же время, если соблюдать определенный этикет, весьма благородное занятие, однако некая часть ее подсознания была слишком добра и раз за разом заставляла ее дергать спуск. Я любил Мэри за это, и моя любовь была той же природы, что и антипатия, которую вызывали у меня женщины, работающие на бойне или усыпляющие собак и покалеченных скаковых лошадей.

— Как же звали того кавалериста? — спросил Джи — Си. — Альбертин?

— Его звали Месье.

— Папа водит нас за нос, мисс Мэри.

Они опять заговорили про Лондон. Я тоже задумался об этом городе — в сущности, неплохом, но слишком шумном и извращенном. Он был мне чужим. Мысли вновь перескочили на Париж — тут я мог до бесконечности смаковать каждую деталь. На самом деле и я, и Джи-Си просто волновались за Мэри и ее льва, только выражалось это по-разному. В такого рода охоте не было ничего сложного или экстраординарного, но Мэри гонялась за своим львом слишком долго, и мне хотелось, чтобы сага поскорее закончилась.

Наконец, когда ночные дуды, как мы собирательно называли жучков, паучков, бабочек, комаров и прочих насекомых, устелили пол палатки густым слоем, так что при ходьбе раздавался легкий хруст, мы отправились спать.

— Насчет завтра не волнуйся, — сказал я Джи-Си на прощание.

— Погоди минутку.

Мы остановились на полпути к его палатке; Мэри уже ушла к себе.

— Куда она метила, когда убивала несчастную антилопу гну?

— Разве она не сказала?

— Нет.

— Иди спать, Джи-Си. Наш выход во втором акте, в любом случае.

— А нельзя как-нибудь попроще? Типа, нормальные муж и жена?

— Никак. Чаро об этом уже месяц просит.

— Твоей супругой нельзя не восхищаться. Ты и сам иногда заслуживаешь восхищения.