Эрнест Хемингуэй - Проблеск истины

— Слишком много дождя для лагеря. В самый раз для Шамбы, — резюмировал Мвинди.

— «Как с уходом дождя небесного земля теряет влагу свою, — продолжал я, — так и разум человеческий с уходом небесного откровения теряет силу и чистоту».

— А кто такой Махди?

— Спроси Чаро.

Мвинди ухмыльнулся: Чаро, несмотря на свою набожность, не пользовался репутацией теолога.

— Если вешать Стукача, — сказал он, — надо звать полицию. Кейти просил передать.

— Это просто сон.

— Сон бывает очень сильный. Может убить не хуже бундуки.

— Я расскажу Стукачу. Тогда сон потеряет силу.

— Учави, — сказал Мвинди. — Учави кубва сана.

— Хапана учави.

Мвинди вдруг отвернулся и сухо осведомился, хочу ли я еще чая. Его древний азиатский профиль был обращен к периметру. Я проследил его взгляд: к нашему костру направлялся Стукач.

Выглядел он жалко. Стильная галантность не то чтобы сошла, но была здорово подмочена. Приблизившись, он продемонстрировал кашель, в аутентичности которого нельзя было усомниться.

— Здравствуй, брат! Хорошо ли пережил непогоду? Здорова ли моя госпожа?

— Да, нас слегка помочило.

— Я очень болен, брат.

— Температура есть?

— Да.

Он говорил правду: пульс у него был сто двадцать.

— Сядь попей чаю. Прими аспирин. Я дам тебе лекарство, потом ступай домой и ложись. Дорога в порядке? Джип проедет?

— Да. Вода ушла в песок, а лужи можно объехать.

— А что Шамба?

— Шамбе не нужен дождь, все поля орошены. Сейчас там сырость и уныние, и холодный ветер с вершины. Даже куры тоскуют. Со мной пришла девушка, ее отцу нужно лекарство для больной груди. Ты знаешь, о ком я говорю.

— Хорошо, я пошлю лекарство.

— Она грустит, потому что ты не приезжаешь.

— У меня есть обязанности. Она здорова?

— Здорова, но грустна.

— Передай, что я навещу Шамбу, когда у меня будут там дела.

— Брат, а что насчет твоего сна, где меня повесили?

— Верно, я видел такой сон. Но я не должен тебе рассказывать, пока не позавтракаю.

— Другим, однако, рассказал.

— Не знать подробностей — в твоих же интересах. Сон не официальный.

— Меня нельзя вешать. Я не переживу.

— Мы не собираемся тебя вешать.

— А если злые люди превратно истолкуют мои действия?

— Никто тебя не повесит, если не будешь иметь дела с посторонними.

— Но я постоянно имею дело с посторонними!

— Ты понял, что я хотел сказать. А теперь отправляйся к костру и обогрейся. Я приготовлю лекарство.

— Ты мой брат.

— Я твой друг.

Стукач удалился. Я открыл аптечку, где лежали атабрин, аспирин, мази, сульфаниламиды и леденцы от кашля, и приготовился дать бой ночному вуду. Бой предстоял нелегкий: сцена экзекуции составляла добрую половину кошмара, тяжелые подробности накрепко врезались в память, и мне было неловко за свое мрачное воображение. Я рассказал Стукачу, как принимать лекарства и что передать отцу моей девушки. Затем мы прогулялись к периметру, и я передал Деббе две жестянки рыбных консервов и стеклянную банку леденцов, а Мтуке велел подвезти гостей до Шамбы и сразу же возвращаться. Дебба принесла мне подарок: четыре кукурузных початка. Пока мы разговаривали, она ни разу не подняла глаз. Перед тем как сесть в машину, она слегка боднула меня в грудь, как ребенок, а потом, уже устроившись рядом с водителем, свесила руку через борт и украдкой сжала мне бедро. К черту осторожность, подумал я и поцеловал ее в затылок. Она рассмеялась дерзко и заразительно, даже Мтука не сдержал улыбки, выруливая к выезду. Песчаная дорога успела вобрать воду, только кое-где блестели лужицы; джип удалился в направлении рощи, почти не буксуя, и никто из пассажиров не оглянулся.

Я сообщил Нгуи и Чаро, что мы отправимся на разведку, едва Мэри проснется и позавтракает, и постараемся пройти как можно дальше на север. Оружие следует приготовить заранее, винтовки осмотреть и почистить после дождя, особое внимание уделить стволам, чтобы в них не осталось ружейного масла. Солнце спряталось за облака, было свежо, и дул сильный ветер. Дождь перестал окончательно, хотя короткие ливни не исключались. Люди вели себя серьезно, никто не дурачился.

За завтраком Мэри была счастлива: после ночного пробуждения она спала отлично и видела светлые сны. Суть ее кошмара заключалась в том, что меня, Джи-Си и Отца убили. Подробностей она не помнила; кто-то принес дурные вести, что-то насчет засады. Меня подмывало спросить, не видела ли она, как повесили Стукача, но это противоречило бы политике невмешательства, да и значения не имело; главное, Мэри проснулась веселой и готовой во всеоружии встретить новый день. Будучи человеком достаточно грубым и, в общем, пропащим, я охотно совал нос в непонятные мне африканские дела, однако жену старался не вовлекать. Она и сама вовлекалась более чем достаточно: постоянно ошивалась на периметре, изучала местную музыку, барабанный бой, слова песен, привечала каждого встречного, и все были от нее без ума. В старые добрые времена Отец никогда бы этого не допустил. Впрочем, старые добрые времена давно миновали, и Отец понимал это лучше, чем кто бы то ни было.