Эрнест Хемингуэй - Проблеск истины

— Ожидай большие неприятности, — прибавил он.

— Ну добро, — сказал я. — Ты говоришь от лица всех мзи?

— Я самый старый.

— Тогда прикажи своему сыну, который старше меня, подогнать охотничий джип.

— Сын сейчас нет, — ответил Кейти.

Конечно, я знал ситуацию: и что Кейти своим детям не указ, и что Мтука не мусульманин, но все это было слишком сложно.

— Ладно, я сам поведу.

— Я прошу, вези девчонка дом, семья. Если хочешь, я тоже поезжай.

— Со мной поедут девчонка, Вдова и Стукач.

Мвинди, одетый в зеленый халат и зеленую шапочку, подошел и стал рядом с Кейти, для которого разговор на английском был мучением.

Мсемби эта история не касалась, просто он любил Деббу, как и все мы. А Дебба лежала и притворялась спящей: идеальная жена, за которую каждый из нас не пожалел бы никаких денег, хотя все прекрасно понимали, что купить еще не значит обладать.

Мсемби был солдатом, и оба старых мзи помнили это, как помнили и о своем предательстве, которое они совершили, приняв ислам. Мсемби знал, что рано или поздно все становятся стариками, гордиться тут нечем, и торопливо выпалил, перемешивая устаревшие понятия и собственную интерпретацию закона камба:

— Наш бвана имеет право взять Вдову, поскольку он ее покровитель, и сын у нее есть.

Кейти кивнул, Мвинди тоже.

Мне стало жалко Деббу, которая после трудного и славного дня наконец пообедала и прилегла со мной, нарушив правила, как делала уже много раз, не спрашивая разрешения великолепных старцев, чей статус не опирался ни на что, кроме возраста (хотя тут я не совсем справедлив), и, чтобы поставить точку, я сказал темноте внутри палатки:

— No hay remedio. Квенда на Шамба.

С этой минуты начался конец замечательного дня, подарившего мне столько шансов быть счастливым.

Подчинившись воле стариков, я отвез Деббу, Вдову и Стукача в Шамбу и оставил мать и дочь разбирать подарки, которые я им купил. Подарки были важным пунктом: у обеих женщин теперь имелась материя для платьев. С тестем я не стал разговаривать и ничего ему не объяснял; мы вели себя так, будто возвратились из слегка затянувшейся поездки в магазин. У Стукача из-под шали торчало горлышко бутылки «Гранд Макниш», в которой плескался разбавленный львиный жир, но я не расстраивался. Это был не последний и далеко не лучший жир в лагере, да и пополнить запасы не составляло труда. Из мелких удовольствий нет ничего приятнее, чем наблюдать за воришкой, от писателя и выше, который тебя обокрал и думает, что остался незамеченным. Писателей вообще никогда, ни под каким видом нельзя ловить на воровстве: у них может не выдержать сердце, если оно есть, а у некоторых оно есть, хотя это деликатный момент, о котором лучше не говорить. Со Стукачом было сложнее, речь шла о его лояльности, и так находившейся под вопросом. Кейти Стукача ненавидел, причем не без оснований: в старые добрые времена Стукач работал под его началом водителем грузовика — и частенько оскорблял его юношеской дерзостью и порочной развязностью, с которой он отзывался об известном благородном лорде. Кейти в ту пору служил у Отца. Как всякий камба, он не терпел гомосексуалистов, и мысль о масайском водителе, порочащем Белого Человека, была непереносима. Позже благородному лорду поставили памятник в Найроби, и местные шалопаи повадились каждую ночь красить статуе губы; Кейти, проезжая мимо, всякий раз отворачивался. Чаро, напротив, не отворачивался и смеялся вместе с нами, хотя был еще более строгим мусульманином, чем Кейти. Приняв однажды королевский шиллинг, Кейти намеревался хранить ему верность до конца дней. Он был истинным викторианцем, и мы, начавшие эдвардианцами, затем перековавшиеся в георгианцы, затем на время вернувшиеся к эдвардианству, чтобы через георгианство стать, наконец, елизаветинцами — разумеется, с поправкой на лень и племенную принадлежность, — имели с ним мало общего. Сейчас на душе у меня было скверно, и не хотелось копаться в происшедшем, чтобы не думать дурно о тех, кого я уважал, однако мне было ясно: реакция Кейти вызвана не заботой о соблюдении племенного закона камба — в конце концов, он старый человек с пятью женами, одна из которых совсем молоденькая, и судить о чьем-либо моральном облике права не имеет, — а ужасом при мысли о том, что Дебба и Вдова сядут ужинать со мной за господский стол.

Я гнал машину через ночь, чтобы развеять горькие мысли, и думал о Деббе и о ситуациях, когда элементарное счастье абсолютно недостижимо, а людям наплевать, хотя они уже дожили до преклонных лет. В одном месте я чуть было не свернул налево, на красноватую дорогу, ведущую к известной шамбе, где сейчас отдыхали двое наших и где для меня нашлась бы масайская жена, не уступающая по крайней мере женам Лота и Потифара, и мы сыграли бы в любовь, поставив на кон фрамбезию. Но налево я не свернул. Вернувшись в лагерь, я сел в столовой читать Сименона. Мсемби очень за меня переживал. К счастью, ни он, ни я не любили пустой болтовни.