Ханс Фаллада - Волк среди волков

Страх… страх… Вся жизнь этого человека была страхом. Так сильно, значит, можно бояться за каплю жизни, не знавшей ни яркой радости, ни большой мысли. А теперь, когда дело шло к закату, когда жизнь стала совсем пустой и безрадостной, страхов еще прибавилось. Со всех сторон надвигались они на Книбуша. Не воля к жизни еще держала его на поверхности, нет, страх перед жизнью.

Очень скоро Вольфгангу Пагелю пришлось отказаться от намерения успокоить, утешить старика, — Книбуш не хотел утешений. Он прислушивался к своим страхам, и они накатывались на него волнами со всех сторон, подбрасывали его и почти что утопили.

— Да, господин Пагель, я что ни день читаю в газете о самоубийствах, так много теперь стариков кончает с собой в семьдесят, восемьдесят лет. Но я-то не могу, даже этого не могу себе позволить, ведь у меня больная жена на руках, вот я и боюсь, что же с ней-то станется, если я умру раньше! Ни единой души нет, чтобы о ней позаботиться, ей просто дадут помереть с голоду, как скотине бессловесной. Вот почему я так боюсь…

— Да полноте, Книбуш, — устало сказал Пагель. — Ложитесь в постель, сегодня же вечером придет доктор, а когда вы наконец выспитесь, все представится вам в другом свете. А теперь, пока вы раздеваетесь, дайте-ка мне прочесть письмо тайного советника.

Старый лесничий Книбуш, не то ворча, не то жалуясь, стал рыться в карманах. Пагель стоял под тусклой лампочкой и пробегал письмо, написанное тайным советником Хорст-Гейнцем фон Тешовом своему лесничему. У окна, в большом кресле, сидела лесничиха, о которой деревенские говорили, что она совсем блаженная. Тучная, расплывшаяся женщина отвернула голову и неподвижно смотрела в ночь. На коленях у нее лежала книга с золотым крестом на переплете, вероятно псалтырь.

— Кто укладывает в постель вашу жену? — спросил Пагель, отрываясь от чтения.

— Сегодня она, вероятно, не ляжет, — отвечал лесничий. — Иногда она сидит вот так ночи напролет — и все распевает. А если захочет лечь, справится сама.

Молодой человек бросил быстрый испытующий взгляд на лесничиху, которая все так же неподвижно смотрела в ночь, и снова углубился в письмо. Лесничий влез в ночную рубашку, а затем в постель — и теперь лежал тихонько, с закрытыми глазами: его покрасневшее от солнца и ветра лицо с изжелта-белой бородой казалось странно пестрым пятном на белой подушке.

Но когда Пагель дошел до того места, где тайный советник приказывал лесничему раз навсегда воспретить всем жителям Нейлоэ, вкупе с семейством его зятя, а также управителям имения и молокососу Пагелю ногой ступать в леса старого советника, — как раз в тот момент, когда молодой Вольфганг Пагель дочитал до этого места воинственное и грозное, можно сказать огнедышащее, письмо фон Тешова, старуха начала петь.

Она заложила пальцем псалтырь, но не заглядывала в него. Она продолжала смотреть в ночь и визгливым, срывающимся голосом тихо пела старинную песню:

Отдай всех дней теченье, дороги, боль обид

Тому на попеченье, кто в небесах царит,

Кто ветру дал и туче дорогу и полет,

Кто, разумом могучий, путь и тебе найдет.

Пагель покосился в сторону лесничего, но старик даже не шевельнулся. Голова его неподвижно покоилась на подушке.

— Я пойду, господин Книбуш, — сказал он, — вот письмо. Спасибо, я, как сказано, буду молчать.

— Заприте дверь снаружи, — ответил лесничий, — ключ торчит в замке. Если придет доктор, я отопру другим. Уж я услышу. Не засну.

— Пенье вам, должно быть, мешает? — спросил Пагель.

— Пенье? Какое пенье? Ах, моей жены? Нет, не мешает, я его не слышу. Я все думаю… Когда будете выходить, выключите, пожалуйста, свет, нам свет не нужен.

— О чем вы думаете, господин Книбуш? — спросил Пагель, взглянув на лесничего, который лежал в кровати, не шевелясь, с закрытыми глазами.

— Да так, размечтался, — сказал лесничий, наслаждаясь покоем. — Я думаю, например: не сделай я в жизни того-то и того-то, или не повстречайся с тем-то и тем-то, как бы все сложилось? Да только трудная это штука…

— Да, трудная…

— Я, например, думаю, если бы этот негодяй Беймер не наехал на меня в лощине, как бы тогда все обернулось? Ведь это же могло быть, не правда ли, господин Пагель, надо было мне только идти побыстрее. В лощине было темно, а выберись я из нее пораньше, он бы издали меня заметил и удрал.

— И что же тогда изменилось бы, господин Книбуш?

— Да все, все! — воскликнул лесничий. — Если бы Беймер тогда не наехал на меня, не пришлось бы мне явиться во Франкфурт, в суд, а не было бы у меня во Франкфурте суда, я бы опять-таки не повстречался с Мейером, и он бы не выдал склад оружия…