Ханс Фаллада - Волк среди волков

Но Зофи перебила ее.

— А сами хотите быть доносчицей? — крикнула она.

Обе девушки посмотрели друг на друга.

— Вы же должны понять, — поспешно шепнула Зофи, — что чувствует женщина, если она кого любит, ей наплевать, пусть другие говорят, что он плохой. Для других он, может, и плохой, а для меня хороший — и чтобы я его покинула? Нет, этого вы не скажете и доносить тоже не станете!

Аманда Бакс стояла молча.

— Я позабочусь, чтобы он здесь, в Нейлоэ, ничего больше не трогал и чтобы нам поскорее уехать, как только добудем немного денег, — но ведь вы не донесете на нас, фройляйн?

— На кого это Аманда не донесет? — спросил Вольфганг Пагель, становясь между девушками, красной взволнованной Амандой и Зофи Ковалевской, которая ради этого визита навела на себя красоту по-городскому, с помощью пудры и губной помады, поэтому ее волнение было не так заметно, хотя и она, конечно, в душе волновалась.

Зофи промолчала, а Аманда бросила на ходу:

— Я вам сейчас же сварю кофе, господин Пагель.

И она ушла из конторы еще прежде, чем он успел ответить.

— Что с ней? — спросил озадаченный Пагель. — Поссорились вы, что ли?

— И не думали! — поспешно возразила Зофи. — Я просто просила ее замолвить за меня словечко перед вами, господин управляющий, но чтобы вы не знали, что это по моей просьбе. — Она пожала плечами, взглянула на дверь и торопливо добавила: — Господин управляющий, отец говорит, что вы посылаете меня копать картошку. Но, должно быть, он неправильно вас понял. Взгляните на эти руки, разве такими руками картошку копать?

И она протянула к нему руки, эти руки были чудесно наманикюрены, а ногти отполированы до блеска. Но ни маникюр, ни лак не могли скрыть, что это все же грубые руки деревенской девушки.

Пагель с большим интересом взглянул на руки, протянутые к нему почти умоляющим жестом, он даже благожелательно хлопнул по ним и сказал:

— Очень красивы! — Но затем прибавил: — Ну, Зофи, садитесь-ка вот сюда и давайте поговорим разумно.

Зофи Ковалевская послушно села против него, но ее внезапно потемневшее лицо говорило, что она не намерена соглашаться с разумными речами.

— Видите ли, Зофи, — дружелюбно сказал Пагель, — когда вы несколько лет назад отправились из Нейлоэ в город, эти хорошенькие ручки выглядели несколько иначе, не правда ли? И ведь стали же такими красивыми! Ну, а теперь они опять на время огрубеют, зато вы поможете отцу заработать немного денег. Что вы на это скажете? А когда поедете в Берлин, они опять станут блистать белизной.

Зофи Ковалевская спрятала руки, как бы считая эту тему разговора исчерпанной. Она сказала чуть не плача:

— Но, господин управляющий, ведь надо же мне ухаживать за матерью! У нее водянка, она не может ни ходить, ни стоять.

— Что ж, Зофи, если так, — серьезно ответил Пагель, — я завтра же пришлю к вашей матери доктора. Доктор нам скажет, нуждается ли ваша мать в постоянном уходе.

Он внимательно посмотрел на красивое лицо, теперь искаженное досадой, и сказал живее:

— Ах, Зофи, что вы мне очки втираете? То вы говорите о руках, то о больной матери, а отец ваш сказал мне последний раз, что вы хотите опять пойти служить. И все это неправда! Я уже не говорю о контракте, по которому одинокие взрослые дети обязаны работать, но прилично ли вам праздно слоняться, когда все выбиваются из последних сил? Прилично ли, чтобы здоровая молодая девушка сидела на шее у старого измотавшегося отца?

— Я не сижу у него на шее! — крикнула она поспешно и прибавила медленнее: — Я привезла деньги из Берлина.

— Вранье, Зофи! — сказал Пагель. — Опять надувательство. Ведь мы приехали в Нейлоэ в один и тот же день, вы уже забыли? Тогда доллар был столько-то тысяч марок, а теперь столько-то миллиардов марок — что там осталось от ваших денег!

Зофи сделала движение, чтобы заговорить.

— Ну да, теперь вы скажете, что продаете свои драгоценности или что вы в качестве экономки, или чем вы там были в Берлине, получали жалованье валютой — все вранье! Нет, Зофи, — сказал он твердо, — это дело решенное: либо вы завтра выходите на работу, либо я поселю Минну-монашку со всем ее выводком в доме вашего отца!

Лицо Зофи изменилось. На нем отразилось нетерпение, досада, гнев. Пагель внимательно смотрел в это лицо и находил его красивым. Но было в нем что-то сомнительное, казалось, что красота тонким слоем лежит сверху и каждую минуту сквозь нее может проглянуть нечто совсем другое — недоброе и некрасивое.