Ханс Фаллада - Волк среди волков

Старик безмолвно выслушал все эти насмешки. Когда же Либшнер замолчал, он еще раз начал:

— Зофи, господин Пагель снова спрашивал, почему ты не работаешь…

— Дождется он…

— Ну и пусть себе спрашивает! За всякий спрос бьют в нос! Уж я ему отвечу, пусть только сунется!

— Он говорит, если ты завтра не выйдешь копать картошку, он вечером переведет сюда в мезонин Минну-монашку!

— Ох, дождется он…

— Да, Ганс, съезди его по наглой роже, чтобы он целый месяц не мог пасти открыть! Много о себе воображает, болван.

— Правильно, Зофи! Но уж я-то не стану об него руки марать. Покорно благодарю. Это не по моей части, не моя это специальность. А для Беймера это подойдет! Беймер с удовольствием прихлопнет этого молодчика, ему уж ничего не понадобится на этом свете, он до конца жизни…

Молча слушал старик, теперь он поднял голову.

— Если с господином Пагелем что случится, я на вас донесу, — тихо сказал Ковалевский.

— Какое тебе дело до Пагеля, отец? — накинулась на него Зофи. — С ума ты сошел…

— Я помалкивал, — продолжал Ковалевский, — потому что ты моя единственная дочь, и потому что вы мне много раз обещали, что скоро уедете. Я извелся от мысли, что ты вот с таким…

— Не стесняйтесь, старичок! — донеслось с кровати. — Что за церемонии между родственниками? Каторжником, не правда ли?

— Да, каторжником! — настойчиво повторил старик. — Но не думаю, чтобы на каторге все были такие подлецы! Это воровство! Конца ему нет!.. Разве человек ворует нарочно, чтобы кому-то навредить? Ведь вам от этого никакой пользы, деньги, которые вы выручаете за краденое во Франкфурте и Остаде, ничего ведь не стоят…

— Потерпите, старичок, теперь уж недолго ждать. Как только я достану денег на дорогу и оборотный капитал, мы смываемся. Думаете, мне так нравится ваша хибара? Или я не могу расстаться с вашей богопротивной рожей?

Он стал насвистывать сквозь зубы «Ты ума лишился, мальчик!».

— Да! — с жаром воскликнул старик. — Уезжайте! Уезжайте в Берлин!

— Тестюшка! Вы только что сами мне разъяснили, что у нас нет денег! Или вы собираетесь выплатить мне наличными приданое вашей уважаемой дочери? Не-ет, дорогой мой, без денег в Берлин — и сейчас же засыпаться? Спасибо! Мы так долго ждали, что подождем еще несколько дней, а то и неделю — как придется…

— Но что же будет, если он и в самом деле посадит сюда Минну? вскипела Зофи. — Это ты нам наплел, ты просто хочешь нас выжить, отец!

Либшнер свистнул, он обменялся взглядом с Зофи. Она замолчала.

Ковалевский заметил этот взгляд.

— Так же верно, как то, что я здесь стою, — крикнул он дрожа, — как я надеюсь, что бог простит мне мою слабость, — если с господином Пагелем что-нибудь случится, я сам приведу сюда жандармов.

С минуту все трое молчали. В словах старика была такая сила, что те двое поняли: он это сделает.

— А еще прикидываешься хорошим отцом, — с презрением сказала наконец Зофи.

— Тут уже ничего не поделаешь, Зофихен! — вежливо сказал Либшнер. Старик души не чает в этом мальчике. Такие вещи бывают. Слушай, Зофи, слушайте и вы, старичок! Отправляйся на квартиру к молодому человеку. Время обеденное, в эти часы он бывает один. Будь с ним мила, Зофихен, ты знаешь, я не ревнив. Уж он поддастся… Ты ведь справишься, а, Зофи?

— Этот дурак! — сказала она презрительно. — Если я захочу, он на коленях будет ползать. Но ведь там будет Бакс, ведь у него же Бакс!

— Эта толстая курятница? Если ты не сумеешь спровадить эту колоду, я тебе объявлю расчет, Зофи!

— Уезжайте, уезжайте лучше, прошу вас, прежде чем все выйдет наружу, просил Ковалевский.

— Пастору, видно, приходится трижды читать вам воскресную проповедь, прежде чем вы раскусите в чем дело, а? Деньги, говорю я! Иначе вы от нас не избавитесь! Итак, тестюшка, будьте спокойны, мы примем меры, квартира останется за нами, она еще нам не надоела. А вашему пай-мальчику ничего не будет, поняли?

— Уезжайте, — упрямо повторил старик.

— Покажи ему, где дверь, Зофи! Пусть сначала сам катится. Если бы не лень, я бы вас спустил с лестницы. До свидания, тестюшка! Рад был вас видеть. Привет вашему другу, господину Пагелю!

— Ах, Зофи! — с отчаянием шептал старик на лестнице. — Ты была таким милым ребенком…

Аманда оказалась права. Им действительно хорошо жилось вдвоем. И не просто хорошо, а превосходно.

Пагель, к своему удивлению, открыл, что эта женщина Аманда Бакс, о которой он думал, что она через неделю начнет его раздражать, напротив, была ему приятна, помогала справляться со многими трудностями. Он уже и раньше знал, что она опрятна, прилежна, проворна, исполнительна. Но его глубоко удивило, что девушка, моловшая языком, точно старая сводня, прекрасно умеет молчать, умеет прислушиваться к словам других, учиться, усваивать новые взгляды. Эта незаконнорожденная Аманда, которая намыкалась в нищете, которая за год жизни вытерпела ругани и побоев больше, чем иные за всю свою жизнь, с озлоблением относилась к жизни и к людям, а в особенности к мужчинам, Аманда, — этот цветок нищеты, цветок подвалов, была трогательно чутка ко всякому хорошему слову, ко всякому намеку.