Ханс Фаллада - Волк среди волков

Вольфганг смотрел куда-то перед собой; затем он снова поднял глаза и сказал:

— Виолете фон Праквиц было пятнадцать лет. Не думаю, чтобы она…

Сыщик окинул его своим ледяным взглядом.

— Господин Пагель, — сказал он, — везде, где совершалось предательство, в игре участвовала женщина, она вдохновляла или была орудием, часто слепым орудием. Всегда! Рассказывайте!

Тогда Пагель рассказал все, что ему было известно.

Толстяк шагал рядом с ним, он сопел, он откашливался, он презрительно оглядывал стены, он бешено рванул за шнур одной из занавесок, затем сплюнул и крикнул:

— Глупости, идиотство! Вздор! — Наконец он успокоился и сказал: Благодарю, господин Пагель, теперь начинает проясняться.

— Найдем мы фройляйн Виолету? — спросил Пагель. — Лейтенант…

— Слепой вы! — сказал толстяк. — Слепым пришли в этот мир слепых. Вам мерещится лейтенант. Ну, господин Пагель, — зашептал он, — через час вы сможете сказать лейтенанту: «Доброе утро!» Боюсь, это доставит вам мало удовольствия.

В зале стало тихо, мерцали лампы. С толстого белого лица смотрели на Пагеля широко открытые глаза. Ему показалось, что лицо это кивает, кивает ему, точно сквозь туман, это злое лицо, которому знакома вся подлость, вся обнаженная жестокость, все грехи человеческого сердца. Пагель смотрел, смотрел в это лицо. «Я тоже был на этом пути», — сказал он. Сказал ли он это?

Вдруг он снова услышал вой ветра за окном, громко залаяла собака, за ней другая. Толстяк схватил его за плечо:

— Идем, молодой человек, медлить больше нельзя.

Они пошли в лес…

Ветер бушевал, в невидимых кронах шумело, с треском отломился и упал сверху сук, казалось, кричали чьи-то голоса, моросил мелкий Дождь — люди шли молча. Собака слегка повизгивала и рвалась вперед, натягивая поводок; разговаривая с ней, тихонько ее подбадривая, шел за ней проводник. За ними следовали Пагель и полицейский, затем доктор со Штудманом, затем два жандарма… Лесничего не было, лесничего нельзя было найти, лесничий, по-видимому, был где-то в лесу.

— Он от меня не уйдет! — сказал толстяк тоном, от которого Пагелю стало не по себе.

Он пошел рядом с молодым человеком, не говоря ни слова. Один раз блеснул свет его карманного фонарика, он остановился, сказал равнодушно:

— Не наступите, — и дал другим пройти. — Смотрите-ка, — обратился он к Пагелю и показал на что-то, чего Пагель не мог рассмотреть. — Смотрите, он обо всем подумал. Отсюда она шла уже в башмаках. Пальто или что-то в этом роде он тоже, видно, захватил с собой.

— Кто обо всем подумал? — спросил Пагель устало. Он спросил машинально, это не интересовало его, он был невыносимо утомлен, голова болела все сильней. Надо будет спросить у врача, что с ним, собственно, такое.

— Разве вы еще не знаете? — спросил сыщик. — Вы же мне сами сказали.

— Ничего я не знаю, если только это не лейтенант, — сказал Пагель с досадой. — И сегодня ночью я ничего не соображу, если вы мне не скажете.

— Голубая кровь вырождается, — загадочно ответил толстяк. — Ее снова тянет вниз. Но пойдемте скорее. Мои коллеги достаточно опередили нас, чтобы честь находки досталась им…

— Разве вы знаете, что именно мы найдем? — спросила Пагель тем же устало-недовольным тоном.

— Что мы сейчас найдем, да, знаю. Но что мы затем найдем, нет, этого я не знаю, этого я не могу даже представить себе.

Они молча зашагали дальше. Они шли все быстрее, шедшие впереди, казалось, также ускорили шаг. Они пришли на две минуты позже, остальные уже стояли вокруг него.

Люди шепотом переговаривались, а вверху гудел ветер. Но в Черном логе было тихо. Круг людей, подавался то в ту, то в другую сторону — белый сноп лучей, отбрасываемый карманным фонариком врача, с невыносимой яркостью освещал то, что некогда было лицом.

— Сам себе вырыл могилу, совсем с ума сошел.

Но где фройляйн?

Шепот. Тишина.

Да, никаких сомнений, это лейтенант, о котором Пагель столько слышал, с которым ему так хотелось встретиться. Вот он лежит, тихая, загадочная фигура, а говоря грубо: грязная куча лохмотьев, трудно поверить, что вокруг этого человека некогда кипели любовь и ненависть. С необъяснимым чувством холода, почти брезгливости смотрел Пагель вниз, на это нечто, не испытывая никакого волнения.

«Столько потрясений — и стоил ли ты этого?» — хотелось ему сказать.

Врач поднялся.

— Несомненно самоубийство, — заявил он.

— Знает ли кто-нибудь из жителей Нейлоэ этого человека? — спросил один из жандармов.