Синклер Льюис - Бэббит; Эроусмит

Она унижалась до последней степени. И ей это доставляло удовольствие. Для любителя скандалов нет ничего приятнее, чем довести себя до полного, мелодраматического, эгоистического самоуничижения.

— Хочу, чтобы ты отпустила Поля со мной в Мэн! — потребовал Бэббит.

— Как же я могу помешать ему? Ты сам сказал, что я идиотка, что никто на меня не обращает внимания!

— Можешь, можешь! Главное, ты должна прекратить намеки, будто стоит ему ступить за порог, как он сию минуту начинает бегать за какой-нибудь юбкой. Сама наводишь его на дурные мысли. Надо быть умней.

— Хорошо, Джордж, я тебе обещаю, честное слово. Я знаю, что поступала плохо. О, простите меня, простите!

Она наслаждалась собой.

И Бэббит тоже наслаждался. Он осуждал с высоты своего величия, и он же отпускал грехи. Торжественно покинув дом Поля вместе с женой, он стал важно поучать ее:

— Конечно, нехорошо было так запугивать Зиллу, но иначе с ней ничего не сделаешь. Да, она у меня попищала, ей-богу!

— Да, — сказала его жена спокойно. — Ты был очень противный. Ты так петушился! Видно было, что тебе доставляет удовольствие воображать себя прекрасным, благородным человеком.

— Ну, знаешь ли! Это уж слишком! Конечно, чего от тебя ждать, я так и думал, что ты пойдешь против меня! Так и думал, что ты будешь заступаться за нее — женское дело!

— Правильно! Бедная Зилла, она так несчастна. Оттого и вымещает все на Поле. Ей совершенно нечего делать в их квартирке. Целыми днями сидит и думает. А какая она была веселая, хорошенькая! Конечно, ей обидно, что все это кончилось. А ты с ней так нехорошо, так некрасиво разговаривал — хуже нельзя! Мне стыдно за тебя и за Поля, он тоже хорош, нашел чем хвастать — своими гадкими романами!

Бэббит рассердился и замолчал, и пока они шли пешком домой, он все четыре квартала дулся с видом оскорбленной добродетели. У подъезда он с высокомерной вежливостью открыл перед ней дверь, а сам остался и зашагал по двору.

И вдруг его словно кольнуло в сердце: а что, если она права, хоть отчасти права? Должно быть, от усталости он стал таким необычно чувствительным: с ним редко бывало, чтобы он сомневался в своем непоколебимом превосходстве. Он почувствовал всю прелесть летней ночи, запах влажной травы.

«Ну и пускай! — подумал он. — Я своего добился. Вырвемся на свободу! Ради Поля я на все готов!»

Рыбачью снасть они покупали у братьев Иджемс, в лучшем спортивном магазине, с помощью самого Виллиса Иджемса, их товарища по клубу Толкачей. Бэббит точно с цепи сорвался. Он напевал, приплясывал. Полю он все время бормотал на ухо: «Славно, а? Интересно все это покупать! Молодец Виллис Иджемс, сам нас обслуживает! Слушай-ка, если б вон те типы — видишь, они покупают снасти для Северных озер — если б они узнали, что мы едем прямо в Мэн, они бы в обморок упали, верно?.. Ну-ка, брат Иджемс, я хочу сказать — Виллис! Дерите с нас побольше! Нас легко уговорить! Ну-ка, ну-ка, покажите! Весь ваш магазин скуплю!»

Он восхищался спиннингами, роскошными резиновыми сапогами, палатками с целлулоидовыми окошечками, складными стульями, термосами. В простоте душевной ему хотелось купить все. И тот самый Поль, которому он всегда покровительствовал, теперь удерживал его от этого пьяного азарта.

Но даже Поль просветлел, когда Виллис Иджемс, дипломат и поэт в торговле, заговорил о наживках.

— Вы, друзья, конечно, знаете, что спор идет о том, что лучше — сушеная наживка или свежая. Я лично за сухую наживку. Куда увлекательней!

— Ясно. Это гораздо увлекательней! — Бэббит весь так и пылал, хотя он понятия не имел ни о свежей, ни о сухой наживке.

— Если хотите послушаться моего совета, Джорджи, наберите побольше мотыля, червей и муравьиных яиц. Да-с, муравьиные яйца — вот это наживка!

— Еще бы! Всем наживкам наживка! — радовался Бэббит.

— Да, милый мой! — еще раз подтвердил Виллис Иджемс. — Это, брат, такая наживка, что лучше не сыщешь!

— Да, вряд ли старушке форели долго придется гулять, когда я закину такую наживочку! — объявил Бэббит и сделал толстой Ручкой жест, как будто подсекал рыбу.

— Да, и лосось тоже не уйдет! — сказал Иджемс, который никогда лосося и в глаза не видел.

— Лососи! Форели! Эй, Поль, ты только представь себе, как Дядя Джордж, засучив штаны, подсекает этакую рыбешку часов в семь утра! Ух ты!

И вот они, как ни странно, едут в нью-йоркском экспрессе прямо в Мэн, и, как ни странно, без своих семейств. Наконец они на свободе, в мире настоящих мужчин — в курительном салоне пульмановского вагона.