Жюль Ромэн - Бог плоти

В иные минуты мы не нуждались ни в картинах внешнего мира, ни в каких-нибудь особенных мыслях. С виду мы ни о чем не думали. Сознание, что мы вместе, было само по себе достаточно содержательно, чтобы занять нас. Ум мой отдыхал, удобно расправляясь, как расправляются члены нашего тела во сне. Однако, это не было инертностью, ни даже дремотой. Общение между нами не прерывалось. Но оно не нуждалось ни в каких предлогах и обременено было только собственным весом. Оно сводилось к чистому ощущению обмена. Это не мешало ему, однако, изведывать своего рода восторженность. В поезде, например, вдоволь наговорившись и наглядевшись на соседей, на их ухватки, налюбовавшись видами из окна, мы иногда долго сидели молча один против другого. Тогда на обращенном ко мне лице Люсьены начинала намечаться едва заметная улыбка. Затем она улыбалась откровенно. Через мгновение у нее вырывался легкий смех, звонкий и ясный, в одной только ноте, за который она наказывала себя, прикусывая губу. Ничего не произошло. Она ни над кем не смеялась. Не почувствовала, что мне в голову пришла смешная мысль. Но ее глаза кричали мне: «Пьер, прости твою Люсьену. Ничего не случилось. Но я опьянела от твоего присутствия».

Нам удалось устроиться в Марселе без больших хлопот. Я поручил одному приятелю, знавшему мои вкусы и средства, отыскать мне небольшую квартиру. Он очень удачно исполнил мое поручение. В те времена было нетрудно найти помещение.

Мой приятель нанял нам квартиру средней величины на четвертом этаже не слишком старого дома, с видом хотя и не великолепным, но возбуждающим: одним из тех путаных видов, когда части стен и крыши заслоняют перспективу старого порта, но вместе с тем мешают слишком скоро пресытиться ею.

Покупка мебели послужила предлогом для всевозможных прогулок по Марселю, который я хорошо знал и с удовольствием показывал Люсьене. Мы оба начали много думать о предстоящей разлуке, но старались как можно меньше говорить о ней. Я убежден, что эта неотступная мысль мешала нам скучать. Самым скромным образом проведенные часы казались нам драгоценными и невозвратными.

Мне кажется, что это также заставляло нас избегать малейших недоразумений между нами. У меня довольно вспыльчивый характер, а Люсьена была очень самостоятельной. Даже в мелочах она твердо знала, о чем думала, чего хотела. Частности нашего устройства, разрешение разных мелких вопросов — все это легко могло привести к столкновениям и досаде друг на друга. Но от всего этого нас чудесным образом спасала мысль, что мы должны во что бы то ни стало сохранить один о другом воспоминание без малейшего пятнышка.

Так как сами внешние обстоятельства отмежевали нам в начале нашей супружеской жизни этот двухмесячный период, то нужно было сделать его во всех отношениях совершенным, чтобы впоследствии, что бы ни случилось, мы могли вспоминать о нем, как о нашем неподдельном золотом веке.

Недели за три до окончания моего отпуска пароход, на котором я должен был отплыть, находился в Марселе между двумя рейсами. Я воспользовался этим, чтобы показать его Люсьене. Я не знал заранее, что может ее заинтересовать, какую часть парохода она захочет осмотреть подробнее, и сколько времени мы на нем останемся. Во всяком случае, я решил сделать так, чтобы осмотр этот не показался ей слишком скучным.

Люсьена очень заинтересовалась всем, что видела на пароходе, представлявшем, впрочем, прекрасное судно новейшей конструкции, в шестнадцать тысяч тонн водоизмещения, рассчитанное и на перевозку эмигрантов и для состоятельных пассажиров. Обычно этот пароход уходил из Марселя в Нью-Йорк, оставался там два дня и шел обратно с остановкой на Азорских островах, делал в Марселе трехдневную стоянку, затем уходил в восточную часть Средиземного моря, приставал в Малой Азии и в Египте и возвращался опять в Марсель, иногда через Алжир, а иногда через Неаполь. В общем, пароход этот служил и для продолжительных рейсов и для туризма. Отсюда гибкость его маршрутов. Нечего и говорить, что расписание рейсов, составлялось за несколько месяцев заранее, чтобы пароходные агентства могли своевременно вывесить его и гарантировать пассажирам точное его соблюдение.

Но различные соображения заставляли пароходное общество периодически менять маршруты и остановки. Поэтому служба на нем не имела того однообразного характера, как на больших северных трансатлантических линиях.