Дюла Ийеш - Избранное

Запахи карандаша. Я ощущал их каждый в отдельности: запах краски, обструганного дерева, крошащегося графита. У складного ножа своя гамма запахов; я различал запах металлического лезвия, запах костяной рукоятки и запах того, что недавно я резал этим ножом.

И точно так же была пропитана своим ароматом каждая минута. Я так же вожделел и жаждал, смакуя каждое мгновение, но не одним лишь обонянием, а всеми тысячами нервных клеток.

И я умел наслаждаться временем. Знал истинную цену. Каждого часа! Каждого мгновения!

Все минуты и секунды зимних каникул в Цеце были на счету и исполнены райской прелести, в особенности же послеобеденные. Девочки Бери-Балог — мои ровесницы — привозили домой ворох впечатлений из средней школы в Сексарде, а их старший брат — из гимназии Фехервара. В оставленном им просторном доме царила счастливая анархия безнадзорных, хотя в семье жила нянька, которая пестовала еще их мать. В одном крыле дома (поскольку дом был угловым) разместилась сельская розничная лавчонка; и наши сверстники, по временам стекавшиеся сюда, доносили отголоски волшебной атмосферы Пешта, откуда двинулась тогда на покорение мира «Королева чардаша»: волной мелодий, не забытых и поныне. В Цеце всякий день обед начинали с первым ударом колокола. А четверть часа спустя в доме у Бери-Балогов уже сдергивали со стола скатерть, освобождая его для игры в домино. Звучала цитра, а бывало, что и скрипка, в руках Марты Зоммер. Собиралась компания — эта благодатнейшая аудитория для моего юношеского краснобайства и острословия, — а я должен был дома перетирать все чашки-ложки!

Уже самый обед я глотал, готовый сию минуту вскочить и бежать. Бабка моя по материнской линии понимала это нетерпение подростка. Управясь с последним куском, она тотчас принималась мыть посуду, но своими воспитательными принципами не поступалась: у нас было заведено, чтобы каждый по мере сил помогал в домашних работах. Я готов был одну за другой разбить вдребезги все шесть тарелок, потому что хотя обедало нас только трое, но две тарелки на человека были неотъемлемой частью того изысканного ритуала трапезы, который бабушка переняла еще смолоду, в бытность свою прислугой в доме управляющего пивоваренным заводом; и от этого раз и навсегда усвоенного ритуала бабушка, что бы ни случалось в ее жизни, впоследствии не отступала никогда. Мне хотелось разреветься от злости. Меня захлестывала острая неприязнь к деду с бабкой, хотя я к ним был очень привязан: они урезают мою жизнь! Не дают вздохнуть! Заставляют меня торчать на кухне и томиться, когда время уходит!

Чтобы вытереть три глубокие и три мелкие тарелки, ну и положенные ложки-вилки, требуется не больше пяти минут, как это теперь я подсчитываю задним числом. А в доме у Бери-Балогов мы засиживались до семи, нередко и до десяти часов вечера, напрочь забывая об ужине. Выходит, сколько же раз по пяти минут приходилось на каждый проведенный там вечер, не считая потраченных на мытье посуды?

И все-таки я ощущал потерю! И вспоминая остро щемящее чувство утраченного, я понимаю теперь: сколько тогда я мог бы получить за эти пять минут — какой гигантской мерой жизненной емкости были в юную пору пять минут!

А ведь даже в течение этих пяти минут кандальной неволи я наполовину жил в будущем. Готовился вечером не потерять ни минуты впустую. Еще до обеда я прятал в ближайшем к забору кусте роз влажную тряпку, чтобы позднее, когда я, выбрав кратчайший путь, через переулок Мадарас доберусь до крыльца гостеприимного дома, обтереть запылившиеся каблуки и ранты своих сапог.

Да, если бы так вот и до конца наших преклонных лет время было не менее наполненным, чем в детские годы, — то есть приносило нам столько же, насыщало столькими же переживаниями, прежде чем миновать, — мы поистине достигали бы Мафусаиловых лет и жизнь человеческую пришлось бы свести не к семидесяти, но по крайней мере к семистам годам. А сохрани мы живость восприятия младенческой поры — сравнение подойдет к семи тысячелетиям.

Теоретически это вполне осуществимо в той же мере, как не исключена возможность — путем последовательной замены отживающих органов человеческого тела — жить вечно.

Мятежная молодость не оттого спокойна, то есть уверена в себе, а безмятежная старость не потому беспокойна, иначе говоря, напоминает об опасности, что смерть далека или — соответственно — близка. Разница между этими двумя состояниями не столько внешняя, сколько глубинная, внутренняя. Наше беспокойство и наше спокойствие зависят от нашей воли и от привходящих обстоятельств.