Дюла Ийеш - Избранное

И невестка графа, эта столь грациозно ступающая рядом со мной женщина, тоже, видимо, отличалась от серии аристократических дам, сошедших с отечественного конвейера. Хотя одна характерная особенность сближала ее с нашей знатью. Голос свой с обычного среднего тембра разговорной речи она могла вдруг направить в такие глубины, словно смычок с двух первых струн скрипки, которые он дотоле заставлял звучать, внезапно пробегал вдоль всей длины низких нот и дальше извлекал звуки только из «соль» самого глубокого регистра. И всякий раз я поражался музыкальной неповторимости ее голоса и невольно наклонял голову: столь чистокровно аристократическим было это звучание. Я даже сказал ей об этом.

— О, вы заблуждаетесь! — возразила она.

И непринужденно, словно бы мимоходом, с легкостью, как говорят, присущей патрицианкам, моя собеседница поведала некоторые подробности о себе самой. И прежде всего: титул графини полагается, вернее, полагался ей только по мужу. А сама она простого звания. Sine всякого nobilitate [111] Без титула (лат.). .

Она назвала свою девичью фамилию. Но все же с особенной, требующей почтения интонацией. Наверное, мне следовало знать это имя.

— Вы что, никогда не слыхали? — спросила она неприкрыто резко.

И тут меня осенило, разрозненные звенья соединились в моей памяти.

Она была балериной. Гастролировала главным образом за границей. Все газеты мира писали о ней. Всякое бывало в ее жизни, до того как она встретила своего будущего мужа. Это был брак по любви!

— С его стороны?

— С моей!

— Как я вас понимаю! — перешел я на светский тон.

Она без труда сбила меня с этого тона, назвав имя своего первого мужа — юного отпрыска одного из богатейших аристократических семейств. Они поженились еще за границей. Потом он привез ее на родину. И дома она покинула его, ибо союз с ним действительно стал браком по любви лишь с одной, с его стороны, покинула ради своего второго мужа и переселилась из замка — могу себе представить какого! — в здешнее скопище мух и вони.

— Кем был ваш отец?

— Вы будете смеяться. Как и ваш: механиком. И тоже в поместье, только при винокуренном заводе.

Удивительно, но это обстоятельство вовсе не сделало нашу беседу более непринужденной. Равно как и другое открытие: и она и я — оба мы люди искусства и в известном смысле принадлежим к одному и тому же цеху. А там хорошим тоном даже предписана этакая богемная вольность.

Дальше мы шли молча. Своего рода парвеню.

— Я танцевала даже в Опере.

— Вот как?

И снова — никакой обоюдной близости, напротив — острое ощущение отчужденности. Графский титул в те дни еще не утратил определенного ореола. Но оба мы знали, что в реальном мире этот титул подобен клейму прокаженного. И когда мы шли вдоль главной улицы Эргёда, трудно было сказать, кто из нас двоих «оказывал честь» другому в глазах направляющихся в церковь крестьян и жителей пусты.

— Я слышал, что некоторые здешние крестьяне и по сей день делают подношения его сиятельству?

— Да, с пусты тоже приходят. Даже вскопали на заднем дворе клочок земли под картофель. И по очереди мотыжат его.

— Настолько хороши отношения с крестьянами?

— С футболистами!

— Господин граф появляется на селе?

— Когда только может. И очень жалеет, что не делал этого прежде, что столько потеряно!.. Вон там, видите, то картофельное поле, о котором я говорила.

Участок занимал примерно двести квадратных саженей, заботливо, по-крестьянски возделанных.

У меня были свои основания не считать походы графа в деревню наивной идиллией в духе Руссо. По всей округе тогда ходила слава об одном из двоюродных братьев графа и к тому же бывшем владельце соседнего, канядского поместья — латифундии в сорок тысяч хольдов, — который именно таким способом общался с простым людом. Этот граф, одних лет с нашим — я его как-то видел мельком, — некоторое время был даже министром, партийным лидером, известным на всю страну политическим деятелем, — известным если не в силу каких-то личных качеств, то, во всяком случае, благодаря ходившему о нем анекдоту. В одной предвыборной речи он так обратился к толпе, собравшейся перед балконом его замка-дворца в шестьдесят покоев: «Достопочтенные мужики!»

Этот граф покинул родовой замок и жил теперь на нижнем краю Каняда у одного из бывших своих работников, вернее, спал, потому что остальное время с утра до ночи расхаживал по селу. Не по улице, а из дома в дом, по корчмам и винным погребам. У крестьян установился своего рода обычай — спозаранку зазвать старого графа на рюмку палинки или стаканчик вина со свежими коржами или с ломтем ветчины, который, наскоро отрезав, попросту совали ему в руку; дальше по ритуалу полагалось усадить графа за стол и потчевать до тех пор, пока тот, сообразуясь со старинным этикетом или, пожалуй, с канонами королевских приемов, почитал достаточно приличным свое пребывание в доме. Крестьяне выслушивали его страннейшие разглагольствования, переглядываясь и посмеиваясь за спиной. Слов нет, при сложившихся взаимоотношениях не было недостатка в человечности. Когда хмель причудливо перемешанных в графском желудке сливовой настойки, пива, виноградной палинки, крестьянского вина — стольких сортов, сколько домов, — когда хмель выдворял его сиятельство на край мостовой, всегда находилась сердобольная душа: кто-нибудь, поддерживая его под мышки, поднимал и препровождал до дому — под руку, а случалось, что и в тачке.