Дюла Ийеш - Избранное

Большим водоразделом между однообразными буднями, поворотным днем в году был канун дня всех святых — 31 октября, настоящий волнующий праздник. В этот день управление пусты сообщало, кого из работников оставляет на следующий год и кто будет на новый год уволен. Тогда же принимались на работу и новые люди. Это был «призыв», называемый с батрацким юмором «днем вытрясения порток». Позднее закон перенес день переезда на 1 апреля, потому что к этому времени грязь на дорогах уже подсыхает и груженые телеги легче катятся.

Рано утром вся пуста в иерархической последовательности выстраивалась у конторы; целый лес трепещущих душ, все батраки тщательно выбриты, одеты в праздничное. Впереди стояли мастеровые под предводительством главного механика — кузнецы и истопники; затем — бондарь и его работники; потом — выездной кучер, амбарщик, старший возчик, старший среди батраков без тягла, каждый со своим войском; затем шли овчары, пастухи, табунщики, сторожа, свинопасы хозяйства и, наконец, самым последним — батрацкий свинарь, содержание которого вычитается из доходов батраков. Этот смотр, как и всякий другой, происходит в безмолвии. Кто знает, кому скоро собираться в дорогу? Люди входят в контору бледные, словно их вызывают на поединок. Порой слышатся причитания, кто-то умоляет сжалиться. Сначала перед властью являются старшие и, если они остаются, тут же примыкают к судьям и в проверке работавших под их началом обычно участвуют в качество обвинителей.

Явление батраков коротко, как всякое решающее судьбу явление в драме. Диалог начинается по древней формуле. «Если я как человек и работник подхожу, то я хотел бы остаться», — произносит эти одинаковые по всей стране слова батрак, вытянувшись по стойке «смирно» перед сдвинутыми вместе столами, за которыми заседает, словно какой-нибудь трибунал, комиссия во главе с управляющим; по такому случаю тот приезжает в пусту самолично. Члены совета переглядываются. Каждый высказывает свои замечания, если они неблагоприятны. Работник получает советы и предупреждения относительно своего поведения в будущем. Он выслушивает их уже с легким сердцем. Кого сочли заслуживающим порицания, кого хотят исправить «хотя бы в его собственных интересах», того, значит, оставляют по крайней мере еще на год. Похвалу выражать не принято из педагогических соображений.

Кому вручают служебную книжку, тому не говорят ни слова, само это движение достаточно выразительно. Батраки в таких случаях тоже не говорят осмысленных слов, для этого явления нет и традиционного текста. Действующее лицо, предоставленное лишь собственной находчивости, дрожащими губами силится сказать что-либо вразумительное, глядя себе под ноги. «Ведь у меня семеро детей, ваше благородие!» — наконец со стоном выговаривает батрак. Но ответа не получает. Разве только старший, который, будучи надсмотрщиком, возможно, еще чувствует некую общность, с народом, бросит ему: «Надо было раньше думать». Жертва повторит еще один или два раза то, что уже сказала. Затем после более энергичного предупреждения направляется к выходу, либо продолжая сетовать, либо молча, либо цедя сквозь зубы проклятья. Это зависит уже от нервного состояния, как поведение человека на лобном месте. Уволенный сразу же отправляется в путь и старается в тот же день обойти ближайшие пусты, где можно найти работу. А если не найдет, что тогда? Этого и автор не знает. Растает, растворится в воздухе? Из пусты он, во всяком случае, исчезнет.

Затем следуют вновь нанимающиеся, которые еще накануне взяли с прежнего места свои служебные книжки. В книжке нет специальной графы для характеристики работника. Однако нежелательные элементы держатся различными хозяйствами на заметке. В обычае, например, делать тайные пометки на подрядной грамоте. Если, скажем, перед фамилией поставлен вопросительный знак, это значит, что предъявитель сего драчун; если же фамилия подчеркнута, значит, принимать его на работу ни в коем случае не рекомендуется. Приток нанимающихся продолжается и в следующие вечера.

Беспокойство, овладевавшее пустой уже за несколько недель до «призыва», захватывало и наш дом. Отец каждый год собирался уходить. Осенью с окончанием основных полевых работ, когда он вместе с другими возвращался в пусту, к домам, и спал ночами в кровати, в нем пробуждалась какая-то страсть к бродяжничеству, инстинкт переселения, как у перелетных птиц. Он просто нигде не находил себе места и по вечерам ошеломлял свою семью невероятными мечтаниями, а на воскресенье почти всегда отпрашивался у приказчика. Обходил своих родственников и знакомых, прихватив иной раз с собой и нас, детей. Подыскивал себе место получше? Я бы этого не сказал.