Дюла Ийеш - Избранное

Кёвешдцами мы называли не только жителей Мезекёвешда, но и вообще всякую группу, пришедшую из тех краев, в которых мужчины носили характерную высокую шляпу, а женщины — подчеркивающую стройность фигуры юбку, которая подвязывалась прямо под грудью. Все кёвешдцы были хорошими работниками — усердными, ловкими, неприхотливыми. И была среди них одна группа — из Р., о которой самые красочные рассказы не были бы преувеличением. Девушки — только помани — начинали кружиться в танце, и только подмигни — уже можно было вести их в кукурузу. В теплые летние ночи молодежь всей артелью устраивалась в скирдах, и до рассвета не утихала там возня, слышались песни, смех. У парней пусты сохранились о них самые лучшие воспоминания. На следующий год пришла группа из Х. Встретили их с настроением предыдущего лета: ведь это же были соседи прошлогодних. Ну и что эти? Как лед. Девушки ходили так, словно аршин проглотили, с высоко поднятой головой, и пощечины летели от них, как вспугнутые воробьи из виноградного куста, неистощимо. Жили они одной большой семьей: чужому к ним и не подступиться.

А на следующий год опять пришли прежние веселые танцоры. Но теперь и они сильно изменились. Словно этими людьми руководила чья-то незыблемая воля. Какой-нибудь старший артельщик с военной закваской, строгий старик, устанавливал свою суровую дисциплину, держа членов артели на почтительном расстоянии от обитателей пусты; но порой под влиянием какой-нибудь разбитной девушки или веселого парня за одно лето преображалась вся артель, так щепотка бродильного грибка преображает бочку вина. Это удивительным образом чувствовалось уже в первые полчаса после их прибытия в пусту.

И лишь однажды летом пришла к нам в пусту группа, которая действительно подтвердила россказни местных женщин о сезонниках. Были они не то из Ваша, не то из Залы и явились сильно пошатываясь, будучи уже навеселе, в том числе и девушки; почти с религиозным страхом смотрели мы на них. Правда, женщинам и у нас пить не возбранялось, но пьяную женщину презирали больше, чем парня, торговавшего, к примеру, своей сестрой. Были они лохматыми, грязными; мужчины оборванные, хуже цыган. Никакой постели себе не готовили, ложились спать прямо на землю, как животные. Я знаю, по тому, что говорят о себе девушки, еще нельзя делать какие-либо выводы об их нравственности; без тени стеснения произносили эти девушки самые непристойные слова, даже в присутствии парней. Но из разговоров пришедших многое можно было понять. Ссорились они друг с другом днем и ночью. И любовь им была не в утеху. Грубо, во всеуслышание миловались они в темных углах грязного хлева. На рассвете приказчик кричал им сначала снаружи, стучал в дверь ногами и только потом входил к ним: даже и он боялся, как бы не увидеть чего-нибудь совсем непристойного. Жители пусты сторонились их. Блохи по ним так и прыгали, как кукуруза на горячей решетке. Все они якобы поголовно были сифилитиками. Но как же тогда они работали? «К ним уже никакая зараза не пристанет», — говорили про них батраки. Впрочем, и работа их выеденного яйца не стоила. Женщины одна за другой беременели только для того, как считали в конторе, чтобы увильнуть от тяжелой работы. Управляющий чуть не выгнал служащего, который нанял таких работничков.

Но кёвешдцы были чистоплотны. И не только в чистоте и работе превосходили они людей пусты, а и своим дружелюбием и уважительным обхождением. Они всегда были благодарны за помощь, оказываемую им жителями пусты, и умели выразить это. Весной они приносили с собой подарки: детям — какие-нибудь игрушки, женщинам — вышитые платочки. У нас в пусте не было заведено благодарить за помощь. А кёвешдцы, если наша мать угощала их ребятишек, оставшихся в пусте, когда взрослые на работе, хотя бы лепешкой, являлись вечером к нам и сердечно благодарили. Я смотрел на них с уважением, искал их дружбы. Мне казалось, что они знают какую-то тайну, которую я ужасно хотел разгадать, и не одну ночь провел я с ними в хлевах. Позднее, уже подростком, я подыскал более звучное название своему любопытству — изучение нравов и обычаев народа.

Ничего таинственного в них я так и не увидел. Они знали, кто я такой, чувствовали мою симпатию к ним и, вместо того чтобы рассказывать, заставляли говорить меня. А меня захватила, пожалуй, впервые в жизни страсть рассказывать, и я самозабвенно, с неизъяснимой радостью, порой чуть ли не со слезами на глазах болтал обо всем, о чем бы они ни спрашивали и что приходило мне самому в голову, будто нес им некую благую весть. Между прочим пересказал я им в три приема один только что прочитанный мною французский роман.