Дюла Ийеш - Избранное

После войны, когда в деревню потоком хлынули деньги, некоторые из них издали свои произведения на четырех страницах в виде газеты. Собственно, тогда-то и выяснилось, как их много. В домбоварской типографии машины стучали порой даже ночью. Простые крестьяне, которые и во время притока в деревню денег проверяли на зуб каждый грош, смеялись, с гордостью покупали и читали листки, авторы которых были из их среды и повествовали об их жизни. Был свой поэт у Гербе, у Нака, у Эдьхазбера; в Дебрекезе сочинял стихи Иштван Надь Ковач, в Сакче — Йожеф Тот-Пал, в Мочоладе — поэт по фамилии Керестеши… А скольких поэтов удержала от публичного выступления их традиционная стыдливость! Весь наш край кишмя кишел людьми творческими; и я в нашем роду не первый.

Во многом эти поэты были новаторами: ломали жесткие рамки просодии; какое-то сообщение или меткое наблюдение выпирало из традиционной формы стиха, словно твердый кусочек мяса в колбасном фарше, но в этом-то и был весь смак таких литературных творений, правда, и смаковать их мог только истинный ценитель. «Откусили ухо в Баране», — гласил заголовок одного стиха. «Регельская сиротка в колодце утопилась», — сообщал другой. «В Т а маши девчата даже бреются», «У немчуры молочка попить губа не дура», «В Эдьхазбере молодица — непорочная девица», «Четырнадцать крейцеров — и вся любовь!» и так далее. «Расцветающая роза в руках дьявола» — так назывался стих об отставном унтере в Шютвень-пусте, который изнасиловал на конюшне тринадцатилетнюю девочку. Каждый сообщал что-то конкретное коротко и непринужденно. «Здешний скупщик-сладострастник да из Ирега колбасник закатили пир горой для артистки молодой» — вот строки, характерные для интонации Тота-Пала. А вот другие, весьма лаконичные его строки: «Слышь, в Надьбереке что было? Там барышник ясным днем И для дружка вертел точило — тот топор точил на нем. // — Ты, барышник, больно резвый, ты к жене моей не лез бы! // Хрясь его!.. В крови наждак… Ох, а вдруг и нас вот так?» В подобных сообщениях наряду с драматизмом была и раздумчивость: «Ой, а в Латрани-то, слышь-ка, // куму кум-то, говорят, // за беседой из ружьишка // прямо в лоб всадил заряд! // Как друг с другом на том свете кумовья поладят эти?» Однако эти поэты сообщали не только о балладных событиях: замечали они, а это самое трудное, и малейшие движения души народной. Психолог и этнограф, наверное, найдут настоящие перлы в таком шестистишии: «В Курде есть обычай странный, // мода там заведена: // у парней полны карманы // кукурузного зерна. // Парень в девку горстку бросит — // та цветет: любви, мол, просит!» Применялась и эпистолярная форма с модернистскими оборотами. «Поэтическое послание мочоладским работникам» — под таким заглавием поэт из Дебрекеза утешает адресатов, которых священник засадил в каталажку за то, что они «…шли, закончив труд тяжелый, // с песней слишком развеселой. // Поп их ну ругать за пенье! // Сам полез на избиенье…»

«Послание законно разведенной жене в село Алшонек» разоблачает тещу поэта. Автор женился зимой на девушке и стал жить в доме тестя в Шаркёзе, поскольку жена его была единственным чадом у своих родителей. «А поена лишь наступила, // в пашу жизнь впилась бацилла, // да большущая какая: // твоя матушка родная. // Захотела — ну и пыл! — // чтобы я ее любил». Поэта преследовали за это стихотворение даже по закону: против него было возбуждено уголовное дело. Впрочем, он ни от чего не отрекался. В конце другого своего стихотворения, «Поэтическое спасибо одному моему бессердечному врагу», он нащупывает непреходящую истину: «Если в женщине — злобная сила, // если женщина — недруг поэта, // на нее не поднимет он вилы, // лишь стихами ответит на это». В поэтическом письме «Яношу Балашко, другу, уехавшему в Канаду» нарисована трогательная картина осиротевшего дома желлера. Стихотворение выдает незаурядные способности автора. Можно представить себе, как высоко поднялся бы автор, да и весь этот народ, будь у них возможности роста.