Дюла Ийеш - Избранное

Первая ватага собирается из тех ребятишек, которых еще нельзя заставить работать на замок, которые еще не закончили и четырех классов начальной школы, которые еще свободны… А я даже немного младше их; помню, как однажды я отстал от всех, когда мы бежали на речку Шио. Запыхавшись, примчался я, когда все уже искупались и, рассевшись широким кругом на песчаной прогалине среди камышей, соревнуясь, онанируют, совсем голые, коричневые от загара, словно обезьянья стая. Я пристраиваюсь к ним, но еще не понимаю, что к чему, тщетны мои попытки, я только смотрю с завистью на других, на посвященных, и у меня возникает представление, что это тоже умеют делать только те, кто ходит в школу, там учат человека и этому, и догадка моя, между прочим, оказалась правильной. Меня же еще до школы пытается просветить одна девочка, которая сама-то еще меньше.

Утром, как только все кончают умываться, а то и раньше, на самом рассвете — к пяти часам вся семья уже на ногах, и у нашей матери тоже есть работа в поле, ведь окучивать можно только с росой, — она появляется у нашего порога и, взяв меня за руку, уводит. Мы идем за свинарники, что на склоне холма, там начинаются заросли крапивы, продравшись через которые мы добираемся до ямы, поросшей кустами акации. Это старый, давно обвалившийся батрацкий погреб, здесь, под зеленой листвой, и есть наш приют. Я дрожу от утренней прохлады, пока она раздевает меня. Ежусь, не зная толком, чего ей от меня надо. Я хорошо помню, что очень капризничал, — но тогда зачем же я ежедневно терпел холод и ожоги от крапивы? К ее великому огорчению, она и сама не знает толком, чего хочет. Она слышала, а может, и видела уже кое-что в общей комнате или в общей широкой кровати, притаившись где-то в ногах у взрослых; она еще шепелявит, делясь со мной своими наблюдениями, каждый день расширяя круг сообщаемых мне сведений.

Итак, мы сидим друг против друга, две невинности, разглядываем, исследуем взаимно свои тела со строгим, серьезным вниманием, с каким дикари смотрят на тикающие часы, а дети ощупывают новую игрушку, готовясь разобрать ее на части. Мы бежали из мира взрослых и теперь, претерпевая уколы шипов акации и ожоги крапивы, вышли навстречу будущей, таинственной, настоящей жизни, обрели некую исконную независимость и уже сами делаем попытки ощутить, что значит существовать. И вот мы сидим, беспомощные, в сладостном предчувствии того, что здесь, где-то совсем рядом должно быть какое-то счастье: ведь на нас повеяло его тяжелым дыханием, но сами вдохнуть его мы все-таки не можем, нам не удается вырваться на волю, мы все еще узники, и, что особенно досадно, тюрьма наша невидима; мы знаем все, что можно знать, и все-таки никак не проникнем в тайну, натыкаемся на невидимые стены, ключ в замке не поворачивается. С досады моя подружка топает ногами, плачет, но, сколько бы она ни плакала, дома она не пожалуется, не попросит у матери совета. Конечно, у нас хватает времени и на игры, у нее я научился играть в камушки. Но каждый день она снова и снова предпринимает свои исследования, растягивает и валяет меня в пыли на дне ямы, как вываливают в муке с сухарями рыбу, прежде чем зажарить, и я ее тоже. Наконец после продолжительных попыток она добивается какого-то результата, я почувствовал некое пробуждение дремлющего во мне мужчины. Я не изумился, как можно было бы ожидать; счел это вполне естественным, и гораздо лучше запомнились мне ее улыбающиеся моргающие глаза. Кстати сказать, это была наша последняя встреча. Она бросила меня, не являлась больше за мной; ушла с другим, мне же и в голову не приходило искать ее. Позже я исправился.

Жизнь деревенских парней и девушек — беспрестанное изучение, выяснение: кто на самом деле подходит им по характеру и материальным запросам? Они довольно часто меняют своих избранников, как парни, так и девушки, не вызывая этим скандала. Примерно таким же путем подбирают себе пару и сыновья желлеров, приютившихся на краю деревни и ходящих на поденщину. Они оценивают не землю, поскольку ее нет, а человека в целом, его силу, выносливость в труде — там это капитал, приносящий проценты. От приходивших к нам в пусту поденщиков я узнал, что, нанимаясь на уборку, парень берет себе в напарницы или в вязальщицы снопов девушку, которая приглянулась ему еще зимой и на которой он в свое время намерен жениться. Ведь пересмешки и перемигивания зимой, как ни приятны и ни утешительны, в нищете они в счет не идут, главное испытание — летом. Как собирает девушка колосья, как вяжет снопы, следуя за косцом, как с рассвета до позднего вечера гнет спину, спорится ли у нее работа — вот что решает, быть ли свадьбе. Молодой парень рассматривает свою будущую жену глазами знатока, словно покупку «на всю жизнь» на большой ярмарке. Так же смотрит и девушка на молодого мужчину, идущего с косой впереди под палящим солнцем, а к ним обоим критическим взглядом присматриваются все остальные: подходящая ли пара? Ведь выйдя работать вместе, они тем самым объявили всему свету, что останутся в паре на всю жизнь, если подойдут друг другу, и рассчитывают, что люди выскажут им свое мнение. Так уж у них заведено, лучшего и желать невозможно. Если они подходят друг другу в труде, то вынесут и другие испытания — сердца, духа, плоти.