Дюла Ийеш - Избранное

День кончился, и едва он кончался, как звоном надтреснутого лемеха уже начинался другой. Проходили дни и ночи, время текло, со страшной быстротой меняя белое и черное, текло, сливаясь, как строки перед глазами на быстро переворачиваемых страницах. События, в свое время самые потрясающие, стирались, теряли свой истинный смысл.

В воскресенье было несколько веселее. Правда, и тогда пуста пробуждалась в обычное время. Однако примерно к двум часам пополудни какое-то праздничное настроение нисходило и на дома батраков. Возчики, скотинки управлялись с работами, которые нельзя приостановить ни на день ни при каких обстоятельствах: заменяли подстилку, подметали в конюшнях и сараях, коровники доили коров, конюхи чистили лошадей, носили воду. Люди побывали на своих участках, поработали мотыгами, повыдергивали сорняки; женщины кое-как привели в порядок ребятишек и вместе с мусором вымели их из домов на улицу. Меньше всего времени требовалось на обед. Затем начинали щелкать ремни для правки бритв, прицепленные за ручку двери или окна, а если кто брился сидя — за большой палец ноги; мелькающие стальные лезвия угрожающе сверкали на солнце. Вынимались круглые карманные зеркальца, доставались с комода шкатулки с зеркалом в крышке, и мужчины, сгибаясь и пыхтя, соскребали со щек и подбородков недельную щетину, намыленную склизким хозяйственным мылом. Тот, у кого были новые сапоги, доставал их из сундука, у кого не было, смазывал старые, обильно сплевывая в деревянную баночку с ваксой.

Девушки принаряжались. Пестро, но уже не в старинное национальное платье, а в новое, какое покупали готовым в лавке. Надевали крикливо-яркие голубые, зеленые и бордово-красные верхние юбки поверх бесчисленных кружевных нижних. Выходя из дому, они складывали руки вместе, держа в них цветной бархатный платочек, сложенный в форме ромба точно так, как приказала сделать своим фрейлинам Екатерина Медичи при въезде в Париж. Полученный в наследство или с трудом собранный черный парадный наряд женщины надевали лишь в тех случаях, когда какое-либо незаурядное семейное событие — похороны или свадьба — отзывало их из пусты.

Парни прикалывали к шляпе яркий цветок: у многих только это и указывало, что человек в праздничном. С окончанием полуденной пойки скота вдруг словно солнце появлялось после долгой пасмури: пуста отдыхала, слышался смех, игра на цитре; при встрече люди уже издали улыбались друг другу.

Батраки постарше усаживались на порогах хлевов и конюшен: при всем желании они просто не могли от них отойти. Устраивались на длинном пороге, плотно прижавшись друг к другу, совсем как куры на насесте, и заводили разговор. Накануне вечером все как следует мылись: на каждом чистая рубаха, чистое белье, волосы аккуратно причесаны, и мысли в голове были свежее, и слова чище. С холма от воловни им было видно далеко, перед ними простиралась пуста: тем для разговоров хватало. Иногда почти все собирались у одного порога, выносили ящики для овса, скамейки для дойки, и кто-нибудь один рассказывал о солдатчине или о своих знакомых, которых здесь никто не знал. Но больше всего любили сказки. Седоусые согбенные мужчины слушали волшебные сказки, как дети. Со сверкающими глазами проглатывали побасенки о приключениях Янко Лофии с грифом, смеялись, поощряли, хлопали от удовольствия себя по коленям, азартными репликами вмешивались в события, совсем как зрители в пригородных парижских кинематографах. О тяготах жизни почти не говорили.

Порой в кругу собравшихся раздавался такой взрыв хохота, что люди слышали его даже в самых отдаленных уголках пусты. «Старики веселятся!» Рассказывали анекдоты, выдуманные пли наполовину истинные истории. Среди иных слушателей они не заслужили бы и кислой усмешки, а здесь вызывали громкий здоровый смех. Что же так смешило обитателей пусты? Немудреные побасенки с концовкой: «Ну и задал же он ему перцу!»; обычно их героем был «простой батрак», живой или давно умерший, которого они называли дядей — он-то обычно и «задавал хозяину»; такой вот дядя, Ференц Каса, служивший в Чиллаг-пусте, когда меня еще и на свете не было, вырос в моем воображении в мифического героя. Была у него ослица, которая то и дело забредала в пшеницу соседа-графа; однажды граф самолично поймал на этом старика. «Если еще раз застану здесь твою ослицу, она будет моей!» — пригрозил он. «Да лучшего зятя я и не желаю, ваша милость!» — ответил хозяин ослицы… Один арендатор снял пусту, в которой служил дядя Каса. Его здорово надули: земля там была до того истощена, что чертополох и тот родился с великими муками. Встретив как-то у пригорка дядю Касу, арендатор спросил его: «А здесь что можно посеять?» — «Разве только деньги», — прозвучало в ответ… Поставили его однажды на укладку скирды. «Так скирда не устоит!» — кричит ему надзиратель. «Да ведь ничто не стоит вечно!» — отрезал дядя Каса… Вот как веселились старики.