Густав Мейринк - Голем

Разумеется, в глубине подмостки с балюстрадой; некоторого сходства со старым, приснившимся «Лойзичеком» отрицать нельзя.

— К вашим услугам, что угодно? — спросила кельнерша, дебелая девица, в буквальном смысле вся выпиравшая из своего красного бархатного фрака.

— Коньяк. Так, благодарю.

— Фройляйн! Скажите…

— Что угодно?

— Кто владелец кафе?

— Господин коммерции советник Лойзичек. Весь дом принадлежит ему. Очень знатный и богатый человек.

Ага, малый со свиными зубами на цепочке от часов! — вспоминается мне.

У меня подходящий случай провести разведку.

— Скажите…

— Слушаю вас.

— Когда обрушился Каменный мост?

— Тридцать три года назад.

— Гм. Тридцать три года. — Я подумал: стало быть, Пернату, резчику камей, вероятно, теперь за семьдесят.

— А…

— Слушаю вас?

— Нет ли здесь посетителей, кто еще может помнить, как выглядел в то время старый еврейский квартал? Я писатель, и мне интересно было бы узнать.

Кельнерша раздумывает.

— Из посетителей? Нет. Постойте, маркер, он играет со студентом в карамболь на бильярде — видите его? Вот тот с крючковатым носом старик, он все еще живет здесь и расскажет обо всем. Мне его позвать, когда он закончит игру?

Я посмотрел туда, куда и девица.

Худощавый седой мужчина в летах опирается о зеркало и натирает мелом кий. Потасканное, но на редкость благородное лицо. Кого же он мне напоминает?

— Как зовут маркера?

Кельнерша стоя опирается локтем о стол, мусолит карандаш, в мгновение ока пишет бесконечное количество раз свое имя на мраморной столешнице и тут же стирает мокрым пальцем написанное. И между делом бросает на меня обжигающие взгляды, огонь которых то слабеет, то вспыхивает вновь. Разумеется, с неизбежным взлетом бровей, поскольку это усиливает магическую силу ее глаз.

— Как зовут маркера? — снова спрашиваю я. Смотрю на нее, и мне хочется сказать: милашка, почему бы вам не снять все, кроме фрака, или что-нибудь подобное, но я этого не делаю — голова слишком задурманена сном.

— Да, как бишь его зовут? — улыбается она. — Поди, Ферри. Ферри Атенштедт.

— Да что вы? Ферри Атенштедт! Гм. Стало быть, опять старый знакомый. Милая, расскажите-ка о нем поподробней, — проворковал я, но тут же должен был подкрепиться коньяком. — Вы так славно щебечете (я отвратителен самому себе).

Она с таинственным видом наклоняется вплотную ко мне, так что ее волосы щекочут мне лицо, и шепчет:

— Ферри — тертый калач. Но что он из древнего дворянского рода, это, ясное дело, только болтовня, потому что у него нет бороды. И имел жуть сколько денег. Рыжая еврейка, та, что с малых лет спала с каждым, — она снова раза два быстрым росчерком написала свое имя на мраморе, — раздела его до нитки. Думаю, до последнего гроша. А после-то, когда у него все денежки тю-тю, дала ему от ворот поворот и тут же под венец с каким-то важным господином, с… — Она прошептала имя, но я не разобрал его. — И такому важному господину пришлось, натурально, отказаться от всех почестей, и с тех пор он взял себе другое имя — Риттер фон Деммерих. Ну вот. Только, что у нее осталось от прежнего ремесла, от этого он, поди, все-таки отмыться не смог. Я всегда говорю…

— Фрицци! Счет! — крикнул кто-то с подмостков.

Мой взгляд продолжает бродить по залу, внезапно за спиной слышу сухой металлический шелест, точно стрекочет сверчок.

С любопытством оборачиваюсь. Не верю своим глазам.

Лицом к стене, древний, как Мафусаил, старик с музыкальной шкатулкой — размером с коробку из-под сигарет — в дрожащих костлявых пальцах сидит в углу, весь уйдя в себя — старый слепец Нефтали Шафранек, — и крутит крошечную заводную ручку шкатулки.

Я подхожу к нему.

Невнятным шепотом он напевает самому себе:

— Вы не знаете, как зовут того старика? — спросил я несущегося мимо меня кельнера.

— Нет, сударь, никто не знает ни старика, ни как его зовут. Да и сам он не помнит. Совсем один на белом свете. А что — как-никак, а ему сто десять лет. Каждую ночь он получает у нас так называемый кофе для нищих.

Я склоняюсь над старцем и кричу ему в самое ухо:

— Шафранек!

Он вздрагивает как громом пораженный. Что-то бормочет, задумчиво потирает лоб.

— Вы понимаете меня, господин Шафранек?

Он кивает.

— Слушайте меня внимательней! Мне надо спросить вас о чем-то из прошлого. Если вы ответите, получите гульден, я его кладу на ваш столик.