Александр Хьелланн - Фортуна

Он удивился, что коридор нижнего этажа стал таким пустым и длинным, но он сразу же вспомнил, что здесь стоял старинный шкаф, где мать его хранила столовое белье. Шкаф этот стоял в доме, пожалуй, со времен дедушки Кнорра, более ста лет. Теперь его не стало. Может быть, его уже продали.

Абрахам остановился и облокотился на перила лестницы. Все, что ему предстояло пережить, было ужасно горько… По кусочку отрывать самые дорогие свои воспоминания, видеть, как все, что было для него ценно, переходит в чужие, равнодушные руки.

Но он стряхнул с себя чувство уныния. Что же? Это ведь неизбежно должно было случиться. Он даже рад, что начало положено. Он медленно стал подниматься по лестнице.

Наверху его ожидали Клара и профессор. Эти дни еще больше сблизили их. Не договариваясь, не сказав друг другу ни одного лишнего слова, они старались каждый по-своему смягчить несчастье и спасти то, что еще можно спасти.

Первая досада Клары на профессора мгновенно исчезла, когда он, сгорбившийся и печальный, принес ей документы, на основании которых видно было, что маленький Карстен владеет бо́льшим состоянием, чем предполагала его мамаша. Профессор мог даже и не намекать маленьким тревожным жестом, что бумаги эти не следует сразу показывать Абрахаму. Она все понимала отлично. Оба они с напряженной тревогой ожидали приезда Абрахама. Каждый имел свою причину для беспокойства.

Профессор боялся Абрахама больше всех и до последнего мгновения не знал, как он посмотрит в глаза сына. Разве нельзя было ожидать, что Абрахам со своей горячностью разразится упреками за испорченную жизнь, будущее, честь имени, за все, что погибло с банкротством отца?

Ответить на это было нечего — решительно нечего. Все это было совершенной правдой. Сам ведь он с самого начала воспитывал сына в преклонении перед отцом и в полной зависимости от него; до самого последнего времени он старался скрывать все, что в глазах Абрахама могло бросить на него, Карстена Левдала, какую-нибудь тень. А теперь! Теперь он не знал, где найти тень, в которой можно было бы спрятаться от сына.

Фру Клара тоже боялась Абрахама, но несколько иначе. Она тоже знала его нрав, но своевременно приняла меры предосторожности. Она опасалась, что Абрахам, со своей обычной склонностью к преувеличению, откажется от всего, отдаст все кредиторам. Она была уверена в том, что он ни в каком случае не согласится спасать все, что возможно; и поэтому ожидала его приезда с большой тревогой. Он мог свести на нет все ее труды. Асессор Мейнхардт недаром намекал на это в своем письме.

Абрахам Кнорр-Левдал, само собою разумеется, отвечал перед кредиторами наравне с Карстеном Левдалом. Но личное имущество Абрахама было, в сущности, одной видимостью; он отвечал наравне с отцом почти за все долги фирмы, поскольку его имя стояло на всех векселях; таким образом, единственным его личным имуществом была, в сущности, только мебель.

Опись имущества в квартире молодой четы выглядела карикатурно. Получат ли кредиторы половину или одну четверть процента от этой недвижимости, было, в сущности, совершенно безразлично при таком огромном дефиците. Судебный исполнитель ходил по комнатам и злился на фру Клару, которая упорно ходила за ним по пятам, открывая двери шкафов и показывая, что именно записывать.

Несколько недель тому назад он танцевал с нею в этих самых комнатах в качестве маленького скромного гостя, а теперь ему приходилось считать ее чайные чашки. Это было не по силам молодому, хорошо воспитанному юристу, и судебный исполнитель утешался только мыслью о том, что сам он, по своей воле, ни в коем случае не взял бы на себя подобной миссии.

Так или иначе опись оказалась неполной. Когда дело дошло до аукциона, многие имели основания саркастически замечать, что этот роскошный дом, оказывается, был удивительно плохо снабжен серебром и различными ценностями. Однако некоторые утверждали с большой настойчивостью, что фру Клара отдала все и ни одной вещички не утаила. Ясно было, что фру Клара отказалась от всего решительно уже по одному тому, что на аукционе продавался даже знаменитый японский рабочий столик, принадлежавший покойной фру Левдал, который фру Клара, конечно, с полным правом могла бы сохранить, — ведь это был свадебный подарок профессора.

Внимательные наблюдатели, правда, могли бы заметить и еще одно обстоятельство: уже к приезду Абрахама в квартире Левдала стало удивительно пусто.

Фру Клара распорядилась, чтобы в коридоре было темно. Прежде здесь горели великолепные газовые канделябры, а теперь свет проникал только через стеклянную дверь кухни. Столовая тоже была темная и холодная. Чтобы не топить двух печей, обедали в той комнате, где Клара проводила весь день.