Александр Хьелланн - Фортуна

— Тише! Тише! Вы хорошо закрыли дверь? Заприте дверь, Маркуссен! Не надо опускать голову! Мы еще найдем выход! Не может быть, что все потеряно! Не может быть! Покажите мне! Покажите мне эти телеграммы! Покажите все!

Старик взял телеграммы, шуршавшие в его дрожавших руках. Он быстро перечитал их одну за другой, разложил на письменном столе, потом сложил стопкой, опустил голову на руки и громко застонал.

Маркуссен позже рассказывал, что даже тогда, когда он узнал, что у него родились близнецы, он не переживал такой тяжелой минуты. Он стоял молча; наконец подошел к шефу и осторожно положил руку на его плечо.

Профессор поднял на него глаза и с трудом встал с кресла.

— Уходите, Маркуссен! И никого ко мне не пускайте!

До обеда дела все-таки шли обычным темпом. Маклеры и агенты приходили и уходили, вели разговоры с Маркуссеном; на фабрику отдавались какие-то распоряжения; кассиры сидели за своими решетками, выплачивая деньги. Но маленький Расмус забился в уголок и, не отрываясь, смотрел на Маркуссена; он еще не мог понять, что случилось, почему ему никуда не нужно идти, ни в какую контору, ни в какой банк… и маленький Расмус упорно размышлял, что же все это может значить.

Около часу дня явился Таралдсен — старый инкассатор государственного банка; он всегда бегал маленькими шажками и при этом неизменно размахивал руками.

Он остановился перед столом Маркуссена и поклонился; неуверенная улыбки застыла на лице старика. Он спросил:

— Простите… Это… Это, конечно, маленькое упущение?

— Какое упущение? — суховато спросил Маркуссен.

Улыбка совершенно исчезла с лица Таралдсена, и, задыхаясь от удивления, он спросил:

— Разве ваши векселя сегодня не будут оплачены?

— Нет!

— Господин Маркуссен! Вы, говорят, шутник, но… это…

— Я вовсе не шучу! Какого черта!

Старый Таралдсен выпрямился; все конторщики сидели молча, низко нагнувшись над столами. Он встретился взглядом только с глазами маленького Расмуса. Тот был бледен от страха: он начинал понимать.

И старый Таралдсен понял; он был совершенно потрясен: он понял все значение случившегося. В голове его была точная схема денежных операций и финансовых связей всего города; и хотя он на своем веку видел немало подобных происшествий, но, пожалуй, все это были мелочи по сравнению с тем, что должно было разразиться теперь.

Он понизил голос и многозначительно спросил:

— Значит, векселя Карстена Левдала будут опротестованы?

— Да, — отвечал Маркуссен, не поднимая на него глаз.

Старый Таралдсен выскочил из конторы. На лестнице он встретил инкассатора акционерного банка.

— Это правда, Таралдсен?

— Теперь весь город полетит вверх тормашками! — отвечал старик и воздел руки к небу.

«Правда ли это? Правда ли это?» — пробегало по всему городу. И когда стало уже ясно, что это правда, вся жизнь в городе вдруг остановилась: остановилась всякая работа, прекратились все разговоры, даже, казалось, все мысли. Эта новость захватила каждого, даже дети смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами и испуганно спрашивали друг друга: «Ты слышал, что Левдал обанкротился?»

В час дня коммерсанты собрались на бирже. Катастрофа произошла так внезапно, что консул Вит, для которого банкротство Левдала означало полное разорение, лишь случайно встретив на улице одного из директоров акционерного банка, узнал о случившемся и не пришел на биржу.

Он вернулся домой и заперся в своем кабинете.

В зале биржи было тихо; все старались как-то особенно осторожно ходить, не глядя друг на друга. Все чувствовали себя подавленными.

Скамьи в верхнем зале — «скамьи миллионщиков», как их называли, были пусты. Все те члены касты, которые здесь находились, предпочитали стоять группами среди зала.

Даже представители фирмы «Гарман и Ворше» не сидели на своих обычных местах, и эти пустые скамьи вдоль стен как-то усугубляли настроение немого ужаса. Никто не осмеливался сесть, как будто все опасались, что даже и скамьи не выдержат, что какое-то общее банкротство вдруг разразится треском, взрывом и разбросает всех в разные стороны.

Несколько молодых коммерсантов попробовали было держаться весело, но им пришлось сразу же отказаться от этого; голоса их мгновенно стали глуше и потонули в общем шепоте. Тишина стала еще страшнее.

Наконец нашелся человек, которому стало уже невмоготу переносить это; он посмотрел на часы и вышел. Ровно через три минуты весь зал опустел.