Евгений Федоров - Ермак

— Воры!.. Помога, сюда-а-а!..

Ветер да плеск волн заглушили его крики. К медной пушке подошел пушкарь, долго копошился и, наконец, она, рявкнув, извергла ядро.

На борту пристроились пищальники, но выстрелы их раздались вразброд и миновали струги.

Ермак встал во весь рост, махнул шапкой. И сейчас же закричал-завопил Иван Кольцо:

— Разбирай кистени… Топоры в руки, ружья на борт… Батько, взяли… Ух…

Никита Пан вымахнул из ножен саблю. Вот уже рядом — высокий росписной бус. На палубу высыпали стрельцы в голубых вылинявших кафтанах. Не у каждого из них ружье, больше бердыши на длинных ратовищах да мечи. Тут же, на борту, толпились перепуганные бурлаки в сермяжных зипунах, с дубинами, — наняли их персидские купцы на путину.

Сильный взмах веслами, и струг очутился рядом с бусом. Ермак загремел:

— Сарынь на кич-к-у-у!..

Бурлаки от окрика кинулись на корму и, не теряя времени, упали лицом на смолистые доски. Перс, управитель, накинулся на них с плетью. Выкатив огромные белки он стегал мужицкие горбы и кричал:

— В воду кидать буду. Кто брал хлеб и кто клялся честно служить…

Тощий мужик с хмурыми глазами поднял выцветшую на солнце лохматую голову и укоризненно вымолвил:

— Побойся Бога: служить клялись, а умирать на собирались. Слыш-ко, что кричат?

За бортом опять раздался грозный окрик: «Сырань на кичку!», и бурлак снова ткнулся носом в палубу, ворча:

— Умирай сам за купчину!..

Струг ударился в суденышко, и разом в борта вцепились десятки багров. Сотни здоровых глоток заорали:

— Шарил-а-а! Дери, царапай…

Никита Пан не медлил. Подпрыгнул, уцепился за борт и в один миг очутился на палубе. К нему бросился стрелец с бердышом, Никита ухватился за ратовище и вырвал его. Сивобородый стрелец упал на колени, простер руки:

— Батюшка, не губи!

— Ух, холопья душа, ложись, а то голову с плеч!

Прыгая через кули и тюки, Никита рванулся дальше, за ним, топоча и валя всех, кто защищался, катились станичники. Никита набежал на перса. Тот, оскалив ослепительно белые зубы, сам двинулся на казака. По сильным движениям противника Пан догадался, что перед ним хороший воин. Завязался поединок. Из-под звеневших сабель сыпались искры. Перс вертелся черным угрем: то уходил от ударов, то ловко наступал. Но и Никита поднаторел в боях — не только бился, а и выкрикивал персу:

— Жалко рубаху, а башку сниму! Молись…

— Своя теряешь, разбойник!

— Казак не разбойник!

Перс подскочил и полоснул саблей. Никита присел, шапку как ветром сбило. — Ловко! — похвалил он и вдруг, страшно вскрикнув, вонзил клинок в живот противника. Оглушенный криком, пораженный насмерть, перс безмолвно свалился к ногам Пана.

Ермак, стоя в струге, следил за боем. Десятки лодок окружили вторую купецкую насаду. Мелькнули багры, и повольники уцепились за борта… Ермака охватило жгучее чувство лихой удали. Приказав плыть к насаде, он ловко взобрался на палубу и, размахивая мечом, ринулся в самую гущу еще защищавшихся стрельцов. Грозный вид атамана, зычный голос и тяжелая рука разом прекратили схватку: стрельцы упали на колени и взмолились о пощаде.

— Милость всем! — объявил Ермак и тут же, обратившись к бурлаку, стоявшему поодаль на коленях, приказал:

— А ну, веди к купцу!

Бурлак охотно бросился вперед:

— Вот и мурья персидская…

Ермак спустился вниз и распахнул дверь. Стены купецкого обиталища были затянуты цветными тканями. Посередине, на небольшом возвышении, покрытом мягким бухарским ковром, сидел, поджав ноги, толстый перс-купчина с огромными влажными глазами. Окрашенная хной борода его пламенела, дремучие брови резко чернели на бледном лице.

Перед персом на черном бархате сияли драгоценные камни.

Купец пересчитывал их и любовался своим богатством.

— А ну-ка, давай сюда! — грозно сказал Ермак.

Перс поднял очумелые глаза на казака. Он ничего не знал о том, что творилось на палубе.

— Ты зачем здесь? — закричал он, но сейчас же, покоренный пронзительно-мрачным взглядом атамана, схватился за голову и повалился тугим кулем на самоцветы…

В эту пору под левым бортом казаки отыскали каюту с молодой персиянкой и тремя служанками. Девушка была хороша.

Ты кто будешь? — спросил Никита Пан, восхищенный ее красотой.

Персиянка зарделась, проговорила что-то на своем языке. Никита сокрушенно вздохнул:

— Вот и пойми тут.

— Знать купецкая женка, — подсказал казак. — А может дочка?

— Хороша! Ох хороша! Идем, милая, с нами! — позвал ее Пан, но персиянка уперлась, глаза ее засверкали, и она снова быстро и горячо заговорила.