Антанас Венуолис - Перепутья

— Кто там? — спросил князь Витаутас стоявшего рядом островецкого воеводу.

— Это наш боярин Морозов, старик. Он со свитой прибыл выразить тебе свое почтение, — объяснил воевода.

— Морозов! Русский! Знаю, знаю, — обрадовался князь, — я еще от отца слышал, что русские — наши лучшие и самые верные союзники против крестоносцев и меченосцев.

Когда конный отряд приблизился, вперед выехал седой старик. Двое слуг придержали стремена и помогли боярину слезть с коня.

Древний старик, облачившийся в старомодное военное платье, с трудом передвигал ноги. Он не мог удержать голову, которая беспрерывно тряслась, весь дрожал, его длинная седая голова колыхалась, губы тряслись. Слуги вложили в его дрожащие руки поднос с хлебом-солью.

— Будь здоров, наш князь! Бью тебе челом и прошу принять наш хлеб-соль. — И, с этими словами вручив князю поднос, боярин, придерживаемый двумя слугами, поклонился и рукой притронулся к земле.

Князь принял подношение, отведал хлеб-соль и, передав поднос рыцарю Греже, поздоровался с боярином.

— Спасибо! Здравствуй, старина! — И, сделав шаг вперед, похлопал боярина рукой по плечу.

— Я верой и правдой служил отцу твоему, князю Кестутису. Ходил с ним на Балгу, бил ляхов. Два раза был ранен… — И старый воин хотел распахнуть на груди платье и показать свои былые раны.

— Знаю я тебя, старина, знаю. Спасибо. Как живешь? В чем нуждаешься?

— Чего? — пробормотал старик.

— Он глухой и почти не видит, — объяснил князю воевода.

— Сколько же ему лет?

— А кто его знает: может, сто, может, полтораста. Ведь еще совсем недавно он с двумя слугами на медведя ходил.

Князь пошептался с воеводой и крикнул старику в ухо:

— Жалую тебя казной, старина!

— Чего? — снова прошептал боярин.

Все притихли.

— Будь здоров! Живи еще долго, долго! — еще громче крикнул боярину в ухо князь и, прощаясь, похлопал его по плечу.

Похлопала боярина по плечу своей рукой и княгиня.

Провожающие оттеснили толпу в сторону; двое бояр подвели князю белого коня и придержали стремена. Княгиню с почестями усадили в коляску. В других колясках разместились боярыни из ее свиты, туда же были сложены платья, вещи княгини; все бояре и провожающие быстро заняли свои места возле колясок и рядом с князем, и красочная кавалькада растянулась через весь городок.

Толпа сопровождала кавалькаду, многие бежали огородами, перекатывались через заборы и торопились обогнать всех, чтобы еще раз вблизи увидеть князя и княгиню. Провожая их, все кричали:

— Да здравствует наш князь!

Некоторые и верхом, и пешком провожали князя до самою Островца.

Чем ближе подъезжала кавалькада к городу, тем больше собиралось вокруг нее конных и пеших, которые толпами и поодиночке бежали по полям, выходили из лесов, ждали на дороге и, обнажив головы, беспрерывно приветствовали:

— Да здравствует наш князь!..

Князь со своим двором приехал в Островец в полдень. Хлебом-солью встретили его местные бояре, белорусские священники и толпы людей. В церкви звонили в колокола.

Никогда еще, даже в больших сражениях, так сильно не билось сердце у Юргиса Греже, как теперь при виде стен Островца. Он задрожал, пришпорил коня и, когда толпа преграждала путь, готов был мечом прокладывать себе дорогу. Он устремлял свой взгляд далеко вперед, к стенам и воротам замка, где собрались местные бояре, и все искал свою возлюбленную Маргариту. Но ни ее, ни ее матери нигде не было видно.

«Неужели и из Островца их вывезли?» — мелькнула мысль в голове Греже, и он глянул на князя.

Но князь разговаривал с польским вельможным паном, островецким боярином Кристином, а княгиню окружали островецкие боярыни, и она, казалось, совсем забыла о Маргарите и о нем.

Приняв из рук островецких бояр хлеб-соль, князь с княгиней и своей свитой, сопровождаемый ликующей толпой, вошел в город и поселился в отведенных для него палатах замка. Выходя из коляски, княгиня Анна снова бросила в толпу несколько горстей блестящих монет.

— Светлейшая княгиня, а где же моя Маргарита? Где же боярыня Книстаутене? — на крыльце спросил боярин Греже и пожаловался: — Может быть, и отсюда их увезли?

— Терпение, боярин Юргис, они здесь — я уже узнала от островецких боярынь.

— Милостивая княгиня, — поцеловал ей руку Греже, — позвольте мне первому увидеть их.

— Хорошо, боярин, но ведь здесь они считаются не нашими заложницами, а крестоносцев. Уже некоторое время они находятся в ведении краковского воеводы. Только по его приказу островецкий воевода освободит их!