Виктор Сергеев - Унтовое войско

В дверях при блеклом, рассеянном свете луны стоял Чагдуров с ружьем.

— Неужто ты? Очирка разве?

— Ну.

— Проходи. Гость, можно сказать, вовсе нежданный.

Цыциков еще дверь за собой не закрыл, котомку со спины не скинул, а хозяин уже поспешно заговорил:

— Юрту свою видел? Ну вот. Опоздал ты маленько. Схоронили хозяйку. Тебя все ждала… Ломотные недуги у нее были. В груди болело. Ламу позвали, полечил ее — не помогло… Сам понимаешь, было бы чем возблагодарить — полечил бы куда получше.

— Скот-то какой оставался у нее?

— Да какой там скот… Лама взял за лечение. Похороны… Ничего не осталось. Пропили, проели… родственники.

— И лошадь мою пропили? — дрогнувшим голосом спросил Очирка.

— Лошадь? Не-ет. Лошадь твоя цела, она у Ранжуровых.

— И на этом спасибо. Джигмит дома?

— Э! Какое дома! Джигмит давно в Оренбурге, на Урал-горе. С ним наших пятеро уехало.

— Зачем?

— Да готовятся к походу на Амур. Воевать учатся. Скоро выступаем. Приказ вышел — казакам никуда не отлучаться. Джигмит-то, как вернулся с Амура, был произведен в зауряд-хорунжии, а я — в пятидесятники. Не слыхал, поди?

— Где мне слышать…

— А сам-то ты куда подевался? Мы пождали тебя, пождали…

— В плену побывал у манджур, в глаза смерти поглядел.

— Как же тебя угораздило?

— Косорина выдал. Помнишь его? Еле ноги унес.

— Ты садись, садись. Хозяйки моей нету. Уехала третьего дня к своим родителям в Кижу.

Пока Чагдуров возился с посудой, разжигал очаг, Очирка лихорадочно думал, как ему быть. Он не чувствовал и не замечал, что слезы текли у него по щекам и бороде, что пальцы мокры от слез. Было жалко мать, не дождавшуюся его, единственного сына, жалко старую юрту, порушенную, растащенную чужими руками, жалко скота, забитого на мясо и съеденного, пропитого невесть кем…

— Слышь, Очирка! — позвал тихо хозяин. — Тебя кто-нибудь видел?

— Да нет, не должно, я оберегался.

— На тебя розыск пришел. Велено сдать властям и везти в Иркутск.

— Кому повышение в чинах, а мне опять… каторга?

— Ты бы уходил до свету… пока тебя не видели.

— Заарестовать я тебя не могу, но и укрывать не могу. Жена, дети у меня… Не пощадят, как узнает начальство.

— Куда мне деваться? Ни юрты, ни семьи.

— Ты бы… сюда не ездил. Здесь сыскать могут. Уходи куда подалее. Фамилию возьми какую-либо, имя…

— Цыциковым меня мать породила, Цыциковым и останусь. Сдохну, как собака, но сдохну Цыциковым. От имени отцовского не откажусь, не отрешусь.

Очирка поел в один присест досыта впервые за многие дни. Пробирался сюда аж с еравнинских озер, где зиму проработал у богатого скотопромышленника.

— Не знаю, как быть с твоей обмундировкой? — спросил, вроде как самого себя, хозяин и принахмурился. — Казак ты или не казак — не пойму. Предписания не признавать тебя казаком не было. Предписание было арестовать тебя. А как с обмундировкой — не могу знать. Никто ничего не объяснил.

— Или уцелело что?

— Гимнастерка, шаровары, шинелишка, папаха. Я, как пятидесятник, взял на сохранение.

— Обмундировка моя, а не казенная. Чео тут знать? Отдай мне и все.

Хозяин поднялся, открыл сундук, порылся в нем, подал Цыцикову сверток.

— Тут все.

Посидели, покурили, поглядели на медленно гаснувшие угли.

Цыциков поднялся:

— Спасибо, хозяин.

— Не за что. Приневоливать тебя не буду. Беды тебе не желаю. Ступай с миром.

В кустах Очирка переоделся, рванье забросил подальше, зашагал к юрте Ранжуровых. Услышал, как там скрипнула калитка в изгороди, брякнуло ведро, «Не иначе дойка. Ну да ладно». Остановившись у изгороди, разглядел женщину, закутанную в платок.

— Тетушка Балма! — позвал он негромко.

— Ай! Кто это?

— Я Цыциков. Не пугайтесь.

— Очирка?

— Ну!

— Ой, бурхан! Откуда ты, сердешный, взялся?

— С того света, от самого Эрлик-хана [44] Хозяин ада. .

— Ое-ей, никак в себя не приду! Ты ли? Глаза не верят, уши не верят. Ое-ей! Ты ли? Откуда взялся?

— Долго рассказывать. Лизал не масло, а горячий камень.

— Наши-то новости слышал?

— Передавали. Я только что от Чагдурова.

— Далеко ли надумал?

— Не знаю. Тайга велика. Кулак в голову, коленкой укрылся — вся моя юрта при мне. Седло, уездечку вынеси.

Распахнул двери в конюшню. Неясно очерченное пятно у стены. Она? Узнает, нет ли?

Спазмы подступили к горлу, еле выговорил:

— Хатарха!

Стукнуло копыто о стену. Короткое клокочущее ржание. Бархатные губы кобылы тыкались в руки, грудь лицо Очирки.