Валентин Азерников - Долгорукова

Александр давно требовал водворения князя Долгорукова в Россию. Он требовал принять меры к этому от предместника графа Шувалова — Долгорукова Василия Андреевича, тоже князя, но другой ветви. Василий Андреевич тщился, писал куда надо и не надо, но всё безрезультатно. И Александр отправил его в отставку — поделом. К тому же был плох здоровьем — вот-вот помрёт, что, между прочем, в скорости и случилось.

Теперь он требовал отчёта от графа Петра Андреевича Шувалова.

— Государь, по донесениям моих агентов Пётр Владимирович Долгоруков пребывает на смертном одре. Я требую от них подступиться к его бумагам и сделать всё для того, чтобы они не ускользнули из наших рук.

Александр сдвинул брови.

— Ты в ответе, понял?! Назначь любые деньги для выкупа бумаг князя. Отправь расторопного человека для переговоров с его наследниками. Подкупай, грози, но чтоб бумаги непременно были у нас в Петербурге.

— Всё будет сделано, Ваше величество, — отвечал Шувалов.

Двор — не то, чем он был прежде. Россия —

не та... Одно правительство почти не изменилось.

Только его внутренний разлад виднее. Между

тем буревые тучи поднимаются на европейском

Западе и у нас самих стоит непогода. Неурожай

тяготеет над многими губерниями. Финансы

более и более расшатаны. Неудовольствие

и недоверие возрастают или крепнут.

Шувалов вошёл скорым шагом и остановился, не дойдя шага до стола.

— Государь, только что получена депеша: Герцен умер в Париже. Он был для нас тяжкою ношей.

— Я тяжести не чувствовал, — произнёс Александр после паузы. — Это был великий человек, надобно отдать должное его памяти. Князь Пётр Долгоруков был помельче, куда помельче. Но вот они уходят один за другим.

— Ваше величество, эта пустота, увы, будет заполнена.

— Не знаю. Вряд ли явится некто на место Герцена. Могу признаться: я читывал его с удовольствием. Когда противник талантлив, его уважаешь и склоняешь голову перед его прахом.

— Согласен, — с некоторой натугой произнёс Шувалов. Похоже, он не испытывал таковых чувств. — Архив князя прибыл, я приказал выдать агенту Роману в награду годовое жалование.

— Он стоит большего, — сказал Александр. — Прикажи за доставку бумаг князя Петра Владимировича выдать из казны две тысячи, повысить в чине и пожаловать Станислава третьей степени. Я читал его донесения: он обнаруживал ловкость и находчивость.

— Будет исполнено. Прикажете поднести на просмотр некоторые бумаги?

— Да, непременно. Я ознакомился с описью. Доставь мне переписку рода Долгоруковых и самого князя Петра. Это славный род, давший России многих знаменитых особ. Там есть письма к императрице Екатерине «Натальи боярской дочери» — так подписывалась одно время монахиня Долгорукова, вдова Ивана, казнённого Бироном. С некоторых пор родословная Долгоруковых занимает меня, — Александр был откровенен. — Быть может, удастся отыскать кое-какие корни, важные для известной особы.

— Извольте пометить в списке бумаг, Государь, те, что надобны.

— Да-да, завтра ты получишь список с пометами.

— Там есть переписка поэта Некрасова с Долгоруковым.

— Это потом, но тоже интересно. Признаться, я Некрасова уважал и даже защищал его. Талант должен плыть против течения. Как ты полагаешь?

— Талант всегда идёт своею дорогой, — уклончиво отвечал Шувалов.

— Гм... Впрочем, ты прав.

Шувалов ушёл от государя в состоянии лёгкого, но тщательно подавляемого раздражения. Он дал ему волю в кабинете Валуева, когда они остались одни. Валуев тотчас заметил насупленность графа и без обиняков спросил его о причине:

— С некоторых пор у нас в государстве главною темой стали Долгоруковы...

— Долгорукова, хотели вы сказать, — язвительно поправил Валуев.

— Именно. А за этой девчонкой, как за деревом, государь перестал видеть лес.

— Она уже не девчонка. Поговаривают, что она скоро родит государю наследника.

— Я слышал это. Бедная государыня. Ей только этого не хватало.

— Она терпелива. Стерпит и это, — заметил Валуев.

— Позволь, Пётр Александрович, но... Всё понимаю: государь, как бы это сказать — любвеобилен, что ли. Бабы у него не переводились, где бы он ни был. В Париже был поначалу такой гулёж, что и бывалые французы руками разводили. Но когда ему доставили эту... княжну, то есть, он сделал стойку.

— Стало быть, любовь...

— Любовь-то любовь, да государыня-то сохнет. Пора бы заметить. Повсюду таскает девчонку за собой: в Ливадии снял ей отдельную дачу, на водах в Эмсе — виллу. Пора бы, как говорится, подумать о приличиях. Ведь не вьюноша.