Валентин Азерников - Долгорукова

— Да, жизнь ещё не устроилась, не устоялась. Но придёт время и ты сам заговоришь о конституции. Она словно громоотвод разрядит возникающее в империи напряжение. Оно растёт, ты сам видишь это.

— Вижу, — со вздохом согласился Александр. — Хотел быть добрым, да не получается.

— Скажи лучше — не дают...

— И это есть. Против рожна не попрёшь...

— Эх, брат! Крив твой рожон. Чуть поднапрут, он и сломается...

— Не скажи. Дворянство всё ещё ведущая сила в России...

— И гнездо для заговоров. Они доселе не могут простить тебе отмену крепостного права...

— Знаю. Но знаю и то, что в его среде становится всё больше благомыслящих людей. Они меня не предадут: поняли, что рабство пагуба, что так дальше жить нельзя.

— Я внимательно слежу за настроениями в дворянской среде, — Константин, по-видимому, решил высказаться до конца, раз тому благоприятствовал случай, — и вот что я тебе скажу: всё больше и больше тех благомыслящих людей, о которых ты заговорил, понимают необходимость кардинальных реформ в государственном управлении. И прежде всего необходимость замены самодержавия конституционной монархией.

— Может быть, может быть, — вяло проговорил Александр. Было видно, что стезя, на которую вступил разговор, ему неприятна. Константин поднялся.

— Трепов-то. Унаследовал батюшкино свирепство. Ты мне глаза открыл.

...По существу везде ложь, ложь на лжи.

Между тем кровь льётся и страдают и

гибнут бедные жертвы этой легкомысленной

игры разных честолюбий и самолюбий.

Возмутительно, отвратительно, что я никого

не вижу, который бы о них думал и за них

чувствовал, без личной позы или личного интереса,

или лично задетого самолюбия (подчёркнуто

в оригинале. — Р.Г.). Говорят о сербах,

черногорцах, болгарах, единоплеменниках

и единоверцах, собирают даяния, готовят корпию,

бранят турок, Англию или Австрию —

везде мне видится и слышится: мы, а не они.

Катя ждала порфироносного возлюбленного и отца своих детей. Комната была не очень большой. Более всего места занимал в ней альков. Небольшой изящный столик на гнутых ножках был придвинут к стене. Возле него стояли два кресла. Единственное украшение — небольшая копия рубенсовой «Вакханалии» — висело на противоположной стене. Это торжество пышной плоти удручало Катю. Ей казалось, что её повелитель тяготеет к столь пышным розовым формам вакханок. Она ревновала и однажды попросила перевесить картину куда-нибудь в прихожую.

— Глупенькая, — возразил Александр, — ни одна из них не может сравниться с тобою. Они грубы, а ты само изящество, совершенней тебя я не знаю никого.

Катя попеременно пересаживалась с кресла на кресло, потом осторожно сдвинув край портьеры, приникала к краю окна. Там, за окном, дремала Дворцовая площадь и изредка двигались люди-тени, ещё реже тени-экипажи.

Наконец послышались шаги, и она бросилась к двери. Вошёл Александр. Она обвила его шею руками.

— Так долго, мой повелитель. Я заждалась, не знала куда себя девать. — Это были её обычные слова.

Государь был озабочен и вопреки обыкновению не стал расстёгивать крючки мундира.

— Что-то случилось? — испуганно спросила Катя: ей мгновенно передавалось душевное состояние её повелителя.

— Да, Катенька, — ответил он, сев в кресло. — Нам предстоит разлука и, судя по всему, длительная. Надвигается война. Я уже отдал распоряжение военному министру о частичной мобилизации.

— Боже мой! С кем же?

— Разумеется, с турком, с кем же ещё. С вековечным врагом.

— Зачем война? Разве нельзя договориться? — сказала она простодушно. И добавила: — Я так боюсь за вас, мой Государь.

Хмурость Александра тотчас прошла. Это невинное простодушие облегчало душу. Он обнял Катю, и она поняла это как призыв и стала расстёгивать крючки один за другим.

— Вот так, — приговаривала она, — мы станем сейчас сражаться, — и турок буду я, а мой повелитель — победитель.

Александр уже забыл обо всём.

— Я, как всегда, стану уступать, — продолжала приговаривать Катя, — но потом нападу изо всех сил. Ох, эти панталоны! Вечно я с ними сражаюсь! И кто только их придумал для пагубы любящих женщин...

Они лежат молча. Минута проходит за минутой в блаженной расслабленности. Ничего не надобно — ни слов, ни жестов.

Наконец Катя поворачивает голову и произносит, ставшее уже почти традиционным: