Георгий Федоров - Игнач крест

— Ты на нашу братию напраслину не возводи, — еще больше взъярился инок. — Думаешь, я не знаю, что ты до сих пор идолища поганые в лесу прячешь да жертвоприношения им устраиваешь?!

Возмущенный Евлампий вскочил со своего места, Афанасий тоже. Еще немного, и дело дошло бы до драки. Тогда вмешалась Александра и обратила все в шутку:

— Ну вы, петухи бойцовские, скоро настоящий петух прокричит, и нам всем надобно будет в поход идти. Давайте лучше попросим Игната Трефилыча спеть нам были старинные или рассказать что-нибудь из своей жизни.

— Давай, Трефилыч, поведай нам, как ты в Иерусалим ходил со каликами перехожими…

— Как аж до Печоры добирался!

— Нет у нас во всем Новгороде певца супротив тебя, Игнат! — поддержали Александру многие голоса.

— Про мои походы вы все уже много раз слышали, лучше пусть наш дорогой гость рыцарь Иоганн о себе расскажет, о своих встречах да приключениях, о том, что самое важное в его жизни было, — возразил Трефилыч.

Однако Иоганн не согласился.

— То, о чем ты рассказать просишь, старик, со мной сейчас происходит, — сказал, задумчиво глядя на Дарью, Иоганн. — Давай сперва ты, а потом уж я…

Трефилыч провел тыльной стороной ладони по губам, расправил усы да бороду, обвел всех ясным светлым взором и запел неожиданно высоким и чистым голосом былину про Ставра Годиновича.

Давно это случилось с новгородским боярином, сотским [86] Сотский — должностное лицо. Ставром Годиновичем, когда привез его за какие-то провинности в Киев Владимир Мономах и заточил в свой подвал. Уж лет сто прошло. Много что изменили певцы, передавая из уст в уста это сказание, пока услышал его Игнат Трефилыч. Действие давно перенеслось во времена деда Владимира Мономаха — Владимира Красное Солнышко, столь любимого сказителями. Все, кроме Штауфенберга, поняли, почему именно эту былину стал петь Трефилыч, и нет-нет да посматривали на боярышню Александру свет Степановну.

Пел Трефилыч однотонно, возводя глаза к потолку.

Трефилыч перевел дух, набрал воздух в легкие и вновь затянул:

Все внимательно слушали, хотя знали этот сказ с самого детства.

Трефилыч исполнял старину всегда один, говорком, нараспев, не спеша, ровно, бесстрастно, с редкими изменениями скорости пения и напряжения голоса, не отвлекая от содержания былины, а, наоборот, вызывая какой-то благоговейный интерес к событиям отдаленных времен.

Это место в былине доставило особенное удовольствие. Некоторые стали громко выражать свой восторг, радуясь победе новгородки над киевскими богатырями, но на них все зашикали, и Трефилыч продолжал петь: