Александр Дюма - Асканио

– Но кем вы были? Чем занимались?

– Я был доверенным лицом коннетабля Бурбона.

– Ну тогда все понятно: вы вместе с ним предали родину.

– Нет, я отказался предать своего господина, вот и вся моя вина.

– Но расскажите же, как это произошло?

– Я находился тогда в Париже, во дворце коннетабля, а сам он был в своем замке Бурбон-д'Аршамбо. И вот однажды капитан его телохранителей привез мне письмо: коннетабль приказывал немедленно вручить посланцу небольшой запечатанный пакет, хранящийся в его спальне, в шкафчике у изголовья кровати. Я повел гонца в спальню герцога, отпер шкаф, нашел там пакет и отдал его; капитан тут же уехал. А через час ко мне явились из Лувра солдаты с офицером во главе и тоже приказали отпереть спальню герцога и указать им шкафчик у изголовья кровати. Я повиновался. Они перерыли шкаф, но, разумеется, ничего не нашли; а искали они тот самый пакет, который только что увез герцогский гонец.

– Ну и дела! – пробормотал Обри, проникаясь сочувствием к своему товарищу по несчастью.

– Офицер всячески угрожал мне, но я молчал, будто не понимая, чего им от меня надо. Ведь если бы я сказал правду, они бросились бы в погоню за герцогским гонцом и отняли у него пакет.

– Черт возьми,– не выдержал Жак,– вот что называется действовать с умом! Вы поступили, как преданный и честный слуга.

– Тогда офицер оставил меня под охраной двух солдат, а сам с двумя другими поехал в Лувр.

Через полчаса он вернулся, на этот раз с приказом отправить меня в замок Пьера Ансизского, в Лионе. Меня заковали в кандалы и втолкнули в карету, где я оказался между двумя стражниками. А через пять дней я уже сидел в тюрьме… Впрочем, должен признаться: она была отнюдь не такой суровой и зловещей, как эта.А в общем, не все ли равно: тюрьма есть тюрьма,шепотом добавил умирающий. – В конце концов я привык к Шатле так же, как и к другим тюрьмам.

– Гм… Это доказывает, что вы философ,– сказал Жак.

– Первые три дня и три ночи прошли спокойно, а на четвертую ночь меня разбудил слабый шум; я открыл глаза и увидел, что дверь камеры отворилась и в нее вошла какая-то женщина под вуалью в сопровождении тюремного привратника.

По знаку таинственной посетительницы привратник поставил светильник на стол и смиренно вышел; тогда незнакомка приблизилась к моей койке и подняла вуаль. Я громко вскрикнул…

– Ну и кем же оказалась эта дама? – спросил Обри, придвигаясь поближе к рассказчику.

– Эта дама была не кто иная, как Луиза Савойская, герцогиня Ангулемская, регентша Франции и мать короля.

– Вот это да! – воскликнул Обри. – Но что могло ей понадобиться у такого бедняги, как вы?

– Она пришла, чтобы расспросить меня о пакете, который увез гонец герцога. В нем, оказывается, были любовные письма, неосторожно присланные когда-то этой знатной дамой человеку, которого она теперь преследовала.

– Стой, стой, стой!– сквозь зубы пробормотал Жак.– Эта история чертовски напоминает мне историю герцогини д'Этамп и Асканио.

– Э! Да все эти истории о влюбленных и сумасбродных знатных дамах как две капли воды похожи одна на другую! – ответил старик, слух которого, казалось, был таким же острым, как и зрение. – Но горе малым мира сего, если они в них замешаны!

– Погодите, погодите, вещун вы этакий! – вскричал Жак Обри. – Что вы там городите? Ведь я тоже замешан в историю сумасбродной и влюбленной дамы!

– Ну, если так, вам придется навеки распроститься с белым светом и даже с жизнью.

– Да пошли вы к дьяволу с вашим карканьем!

Мне-то какое дело до всего этого? Ведь влюблены-то не в меня, а в Асканио!

– А разве в меня были влюблены?– возразил узник.– О моем существовании до поры до времени и не подозревали. Вся моя вина заключалась в том, что я оказался зажатым, как в тиски, между бесплодной любовью и неистовой жаждой мести, и тиски эти меня раздавили.

– Клянусь честью,– вскричал Обри,– все это не очень утешительно, достойный друг! Но вернемся к даме; ваш рассказ очень занимает меня; все случившееся с вами очень похоже на мою собственную судьбу, меня даже мороз по коже продирает.

– Ну вот,– продолжал старик,– как я уже сказал, ей нужны были письма. Чего только она мне за них не обещала: почет, милости, деньги!

Чтобы получить обратно свои письма, она готова была выманить у королевского казнохранителя четыреста тысяч экю, даже если бы за эту услугу ему пришлось, как барону де Семблансе¹, отправиться на виселицу.

[¹Семблансе, барон (1457–1527)– казначей Франциска I; был обвинен в растрате доверенных ему сокровищ и повешен.] Я ответил, что никаких писем у меня нет и что я вообще не понимаю, о чем идет речь.