Тупларь в поисках сабли принялся бродить по дороге, а Узлюк, ворча, подсел к костру, вылил из сапог воду и тоже стал сушить у огня, к неудовольствию ближайших соседей, свои портянки.
Славко вдруг вспомнил, что на захваченной им сабле тоже остался кусок налима, и, 32 схватив его прямо обеими руками, так и впился в него.
– Ум-мм! Вкусно! – даже зажмурился он от удовольствия. – Эх, жаль, не донес я его до веси. То-то бы нашим радости было!..
Однако долго наслаждаться едой Славке так и не пришлось. Во-первых, кусок налима, хоть и был он большой и уже твердый, как камень, кончился до обидного быстро. А во-вторых, где-то, совсем рядом, снова раздался короткий волчий вой.
Что это – новый обоз?
Но нет. Вой прозвучал только лишь раз, и Куман сразу определил, что это кто-то из местных жителей идет по дороге.
Узлюк на этот раз даже не стал спорить с ним.
– Точно! Это русские! – уверенно согласился он. – Думают, что мы ушли, а тут – свои!
– На огонек, как у них говоритс-ся, идут? Ну что ж-ж! – усмехнулся хан. – Встретим их на их ж-же земле, как гостей. Пус-сть привыкают!
Он знаками расставил своих воинов в полушаге друг от друга, и те, подняв луки, замерли в ожидании.
Славко ничего не мог понять.
Это что же, в Осиновке перестали верить ему и послали мальца, чтобы узнать, что тут и как?
Нет, вскоре понял он, – вдали, на дороге появились не одна, а, по меньшей мере, с десяток фигур. Три взрослых – старик и две женщины, остальные – дети.
«Неужели сам дед Завид повел сюда наших?..»
Тоже нет – фигура старика была с двумя руками.
Шепча: «Уходите, да уходите же!», Славко попытался знаками, незаметно для половцев, предупредить их.
Да какое там!
Если половцы не видели его, находясь почти рядом, то как люди могли разглядеть его издали?
Он уже собрался, рискуя собой, выскочить на дорогу и открыто подать знак. Но идущие вдруг сами остановились и замерли, поняв свою оплошность.
Они хотели броситься в лес. Но было уже поздно.
Хан Белдуз опустил руку, и половцы одновременно спустили стрелы с тетивы своих луков.
Славко только кулак успел закусить от отчаяния.
Словно рой смертельно жалящих ос, со страшным свистом, понесся навстречу заметавшимся и начавшим один за другим оседать и падать на землю людям.
Пока остальные половцы перезаряжали свои луки, Узлюк успел выпустить три стрелы и каждый раз точно попадал в цель.
– Эх! – вслух сокрушался он. – Далеко стоят, чтобы я мог на одну стрелу нанизать сразу двоих!..
Через несколько мгновений все было закончено.
Хан сам съездил осмотреть место массового убийства безоружных людей и, вернувшись к костру, довольно сказал:
– Вот теперь вс-се, как после настоящего набега! Теперь мы с-спокойно мож-жем дожидатьс-ся с-самого главного! Ес-сть рыбу и ж-ждать его!
«Значит, никого в живых не осталось!..»
Славко упал лицом на землю и принялся колотить ее своими беспомощными кулаками.
Затем, нащупав рукоять сабли, хотел сам, один броситься на хана. Он был уверен, что нет на 33 свете такой силы, будь перед ним хоть сто половцев, которая смогла бы сейчас остановить его, столько в нем было гнева и ярости.
И все же такая сила нашлась.
И этой силой оказался… он сам.
Своим быстрым и тонким чутьем Славко вдруг понял, что он не имеет права так рисковать собой.
Здесь явно происходило нечто такое, что касалось не только его веси и личных обид, но и, кажется, всей Руси.
Но – что?..
«Почему, хан сказал, как после набега? Кого ждать? Зачем? Что для них самое главное? – недоумевал Славко, и все новые вопросы, словно стрелы, сыпались на него… – Осиновку не тронули. Остальные веси – тоже. Обоз проехал, даже догонять не стали! Люди сами к ним вышли, и пленные им не нужны! Ничего не понимаю! Что здесь происходит?..»
Глава четвертая 1 А произошло вот что.
Тремя днями раньше, посоветовавшись со своим ближайшим окружением, переяславльский князь Владимир Мономах решил наконец поговорить с великим князем Святополком о том, что не давало ему покоя все последние годы. Да что там последние годы – всю жизнь!
Он послал в Киев гонца, и тот, вернувшись, сказал, что Святополк в самом хорошем расположении духа, готов хоть немедля встретиться с Мономахом на берегу Долобского озера.
Зная переменчивый характер своего двоюродного брата, Мономах, не долго думая, объявил сборы и в тот же день, в крытом возке на санных полозьях, отправился в путь.
Сразу за городом он разоблачился – снял парадные княжеские одежды и остался в простом овчинном полушубке и старенькой, отороченной парчой шапке.
Читать дальше