Ольга Иванова - Гаухаршад

– Мы одни, Турыиш, – тихо сказала она. – Не трать убегающие мгновения на изъявления уважения и покорности. Лучше поспеши сказать, как ты любишь свою ханбику. Иди же сюда!

Она откинула прочь муслиновое покрывало, открывая горевшее любовной негой лицо, и поднялась ему навстречу:

– Я не могу принимать пищи, не в силах пригубить живительной влаги. Не могу ни спать, ни видеть чужие мне лица, пока не услышу слова любви от тебя. Хочу любоваться губами, произносящими признание, хочу испить твои слова…

– Госпожа, – сдавленный глухой голос юзбаши остановил её горячий порыв. Гаухаршад с недоумением заглянула в глаза мужчины, стоявшего перед ней. В них не было равнодушия и презрения, которые однажды она прочла во взгляде солтана Мухаммад-Гирея, в этих глазах металась отчаянная мольба.

– Это безумие, госпожа моя. Я молю Аллаха, дабы дал он нам твёрдости и мудрости! То, что случилось когда-то, не должно повториться. Забудьте о моих словах, забудьте всё недостойное, что связывало нас!

– Забыть?! – Гаухаршад едва перевела дух. Невыносимая боль унижения, муки которой она уже стала забывать, с новой силой обрушилась на неё. «Как это могло случиться? – раненой птицей метались в голове разрозненные мысли. – Отчего все мужчины отвергают меня, почему бегут прочь, как от прокажённой? Я знала женщин старых и уродливых, но познавших в своей жизни любовь и ласки мужчин. Тысячи людей в этом мире смотрят с вожделением друг на друга! Но стоит мне выбрать мужчину для себя, как он отвергает меня! Моими чувствами пренебрёг самый красивый, первейший вельможа Крыма, и я пережила этот позор. Но сейчас! Быть отвергнутой своим подданным? Никогда! Да он – ничтожество, недостойное лобзать пыль у моих ног! Как мне пережить это унижение, как забыть этот позор?!»

А разочарование уже сменялось гневом. Ярость чёрной волной подымалась в душе, готовая обрушиться со всей своей ужасающей силой на дерзкого сотника. Она больше не желала слушать его объяснений. Что ей почтительные слова, которые он облачил в одежды оправданий и извинений! Он не был так прям, как калга-солтан Мухаммад, но лишь потому, что она его госпожа, повелительница, от которой зависит его жизнь и благополучие.

Гаухаршад отступила на шаг от мужчины, застывшего, словно каменное изваяние, резко вскинула голову:

– Охрана!

Ледяным взором она следила за побледневшим Турыишем. В голове её зрели мстительные мысли: «Я добьюсь для него казни! О! Нет! Он не умрёт так просто! Прежде я велю предать его пыткам в зиндане, поставлю его к столбу наказаний!»

Вбежавшие на её зов мангыты остановились в ожидании приказа.

– Юзбаши оскорбил вашу госпожу! Повелеваю бросить его в зиндан до моих особых указаний!

Стражи с удивлением воззрились на своего начальника. Видя их нерешительность, ханбика возвысила голос:

– Я приказываю вам!

– Внимание и повиновение! – отозвался старший из воинов.

Турыиш медленно повернулся к ним. Пока телохранители скручивали ему руки и связывали их кожаной верёвкой, он оставался безучастным, и лишь когда его толкнули к выходу, оглянулся на госпожу. Гаухаршад в оцепенении глядела на захлопнувшиеся створки дверей. Она достойно отомстила Турыишу, который дерзнул презреть её чувства, но отчего сердце снова переполнилось болью? Отчего всё ещё виделся его печальный взгляд? Что было в этих миндалевидных глазах? Она знала точно: не ненависть и даже не страх, а нечто иное, что мучило и терзало её все последующие дни.

Молодой повелитель третий день проводил в пирах и развлечениях. Он спешил познакомить свою высокородную сестру с казанским двором, первыми вельможами. Хотел показать ей силу братской любви, доброжелательности и благосклонности. В этом ханстве, которым он правил около полугода, Абдул-Латыф чувствовал себя чужеродным осколком, закинутым судьбой в непривычную для него среду. Его правление более напоминало лицедейство тряпичной куклы в руках ловких царедворцев, и ощущение бессилия и неудовлетворённости нынешним положением не покидало хана. Воспитанный при дворе крымского калга-солтана, он перенял от своего старшего покровителя вспыльчивый и нетерпимый нрав, стремление к власти и неуёмную тягу к битвам. В Казани Абдул-Латыф ощутил себя безмолвным челном на мутной тихой воде, челном, управляемым опытной и властной рукой улу-карачи Кель-Ахмеда. Подозрительный от природы, хан имел мало друзей и с болью ощущал своё одиночество в уделе, некогда управляемым могущественным отцом.