Василий Ян - Батый

– И ты того же дождешься! – крикнул он и поскакал.

Арапша злобно посмотрел ему вслед:

– Гуюк-хан опять подсылает к джихангиру убийц!

Нукеры привели старика, найденного в соседней сторожке. Он был в собачьем колпаке, холщовых портах, рубахе и лыковых лаптях. Он весь посинел и дрожал от холода, но не выказывал страха. Старик отпер ключом большой замок на двери. Баурши вошел первый и, сложив руки на животе, стал около двери. Бату-хан соскочил с коня и, разминая онемевшие ноги, прошел в церковь. Татары ее не тронули. Сквозь узкие окна, затянутые пузырями, тускло проникал свет. Впереди поблескивал золотом алтарь с резными деревянными дверьми. Перед некоторыми иконами мигали огоньки лампад, освещая темные, насупившиеся лики святых.

Бату-хан прошел в алтарь, обогнул кругом престол. На столике в углу нашел пять круглых белых просвирок. Приказал следовавшему за ним баурши попробовать эти хлебцы – не ядовиты ли? Баурши откусил, пожевал и сказал:

– Авва! Да сохранит «хан-небо» и тебя и меня от несчастья! Хлеб вкусный!

Бату-хан вернулся на середину церкви, опустился на конскую попону. Возле него полукругом уселись ханы.

– Разожгите здесь костер, пол каменный, – сказал Бату-хан, – и сварите мне чай. [152] Монгольская аристократия в XIII веке уже знала употребление чая; получали его из Китая в обмен на кожи, шерсть, скот и прочее (см. китайские летописи XIII века).

Баурши заметался и, переговорив с толмачом и пленным стариком, подобострастно доложил хану:

– Здесь огонь разводить нельзя – это прогневает урусутского бога, и его дом загорится.

Субудай-багатур приказал, чтобы его военные помощники – юртджи – поместились в доме урусутского шамана. Бревенчатый дом состоял из сеней и двух горниц, разделенных стеной. Большая, сложенная из камней и глины квадратная печь выходила в обе горницы.

В первой половине поместились четыре монгольских юртджи и два мусульманских писца-уйгура. Вторую горницу взял себе Субудай. Он увидел рязанского князя – переметника Глеба, сидевшего вместе с юртджи, – и спросил:

– Что такое «гречишные блины»?

– Это трудно объяснить, надо попробовать. Заведи себе бабу, она тебе будет каждый день печь, а ты будешь радоваться.

– А что такое «баба»?

– Во дворе монгольский воин предлагает купить у него двух баб. Покупай!

– Сколько он хочет?

– Сейчас их приведу.

Глеб вышел во двор и вернулся вместе со старым монголом, который толкал в горницу двух упиравшихся женщин. Одна, высокая, дородная, в синем сарафане, войдя, поискала глазами и трижды помолилась на тот угол, где остались киоты от содранных образов. Сложив руки под пышной грудью, она пристальным взглядом уставилась на Субудай-багатура, который сидел возле скамейки на полу, на конском потнике. К бабе тесно прижалась девушка с русой косой и испуганными глазами, в рваном дубленом полушубке, из-под которого виднелся подол красного сарафана.

– Вот тебе две отборные бабенки, – сказал по-татарски князь Глеб. – Старшая – опытная повариха, а эта – садовый цветочек, макова головка.

Субудай обвел женщин беглым взглядом и отвернулся.

– Станьте на колени! – сказал князь Глеб. – Это большой хан. Отныне вы будете его ясырками. [153] Ясырка – пленница.

– Большой, да не набольший! – ответила женщина. – На колени зачем становиться? Пол-от грязный, гляди, как ироды натоптали!

– Поклонись, говорю, твоему хозяину!

– Мой хозяин, поди, лет десять как помер. Ну, Вешнянка, давай, что ли, поклонимся.

Низко склонившись, они коснулись пальцами пола.

Субудай пристальным взглядом уставился на женщин, и глаз его зажмурился. Он покосился на князя Глеба, присевшего на дубовой скамье, поднялся и, положив потник на скамью, взобрался на нее, подобрав под себя ногу.

– Как зовут? – спросил он у Глеба. Тот перевел вопрос.

– Опалёнихой величают, а это Вешнянка.

– Дочь?

– Нет, сирота соседская. Я ее пестую.

– Почему тебя так зовут? – продолжал спрашивать Субудай.

– Моего мужа спалили на костре.

– Кто? Мои татары?

– Куда там! Наши воры – разбойники новгородские. С тех пор я стала Опалёниха, а это – Вешнянка, весной родилась и сама как весна красная.

– Трудные урусутские имена – не запомнишь! – сказал Субудай. – Работать для меня будете или позвать других?

– Всю жизнь на кого-нибудь работала. Такова уж наша бабья доля!

– Пусть они мне испекут и блины, и ржаные лепешки, и каравай.

– Был бы житный квас да мука, тогда все будет.