Валерий Поволяев - Атаман

Учитель что-то пробурчал под нос и отвернулся от есаула.

— А морду воротить необязательно, — сказал ему Семенов. — Кстати, вы не знаете, почему ваш вождь избрал себе такой псевдоним — Ленин? Почему не Олин, не Манин, не Авдотьин, а Ленин? У него что, жена — Лена? Или та, которая ложится в постель вождя? Может быть эта дамочка — Лена?

Учитель молчал, он не хотел опускаться до общения с издевающимся над ним есаулом.

— Не хотите разговаривать? — В голосе Семенова послышались укоризненные нотки. — Напрасно! — Он повернулся к Бурдуковскому, стоявшему рядом и держащему в одной руке большой пломбир, похожий на кузнечные щипцы, и снизку свинцовых пломб — в другой, приказал: — Пломбируйте вагон, урядник. А господин Куликов пусть приклеит на дверь бумажный квиток и шлепнет на него печать. Открыть вагон разрешается только на станции Борзя. Отправление эшелона — в десять ноль-ноль. А станция Борзя — это во-о-он где, за десятью землями, аж под самой Читой.

Конвоировал эшелон из тридцати семи вагонов всего один человек, подхорунжий Швалов, широкоплечий низенький казак с маленькими глазами-укусами: глянешь в них — обязательно уколешься. Он мрачно оглядел теплушки и поскреб пальцами голову — задание было ему явно не по душе.

— Эшелон пойдет до Борзи без остановок. Поедете на тормозной площадке, — сказал Швалову есаул. Казак, услышав это, невольно поежился: это же на семи ветрах, просквозит так, что все косточки будут звенеть, словно стеклянные. Семенов продолжил: — На станции Даурия машинист замедлит ход — спрыгнете. Задача ясна?

Швалов молча, не по-уставному, кивнул.

Когда паровоз дал прощальный гудок, Семенов прокричал зычно, чтобы его было слышно во всех тридцати семи теплушках:

— Предупреждаю — если кто-то вздумает покинуть вагон по дороге, охрана будет стрелять без предупреждения. Это всем понятно?

Все тридцать семь вагонов хранили молчание.

— Тогда вперед, в Россию, на сытые красные харчи! — Семенов махнул рукой, давая команду отправляться.

Паровоз вновь дал гудок, с макушек деревьев посыпался снег, и вагоны, жестко стуча колесами на стыках, поползли на запад, скрывшись в розовом морозном тумане.

— Бай-бай! — сказал Семенов на прощание и отправился греться в помещение паспортного пункта.

Начальнику КВЖД Семенов отправил телеграмму: «Харбин. Генералу Хорвату. Разоружил обольшевичившийся гарнизон Маньчжурии и эвакуировал его в глубь России».

Вскоре со станции Борзя поступило сообщение, что эшелон благополучно прибыл...

Тем временем вспухла еще одна «болячка»: местный Совет неожиданно сошелся в здании железнодорожного собрания на некую «сидячую сходку», и, как почувствовал есаул, речь на этой сходке должна будет идти о нем. Семенов заслал на это собрание своего человека, «казачка» — поручика Алексеева. Тот все выяснил и едва ли не с боем, выдернув из кобуры пистолет, выбрался из битком набитого помещения.

Оказалось, на повестке дня у местного Совдепа, еще вчера беззубого, вялого, стояло два вопроса. Первый — «О нарушении революционных свобод есаулом Семеновым и об отношении к нему в связи с этим» и второй — «О разгоне Учредительного собрания в Петрограде большевиками» [43] «О разгоне Учредительного собрания в Петрограде большевиками». — Заседание Учредительного собрания проходило 5 (18) января 1918 г. в Таврическом дворце в Петрограде, делегаты отказались принимать декреты Советской власти, и в ночь с 6 (19) на 7 (20) января ВЦИК принял декрет о его роспуске. . Узнав об этом, Семенов медленно, будто получил удар в лицо, подвигал нижней челюстью: а ведь этот Совет еще день назад совершенно искренне благодарил его за то, что он очистил город от «разнузданных солдат». Только что хвалили решительного есаула, и вона — развернулись на сто восемьдесят градусов. Перевертыши! Есаул выматерился и скомандовал зычно, будто вел сотню в атаку:

— Офицеры, к оружию!

К Семенову тем временем присоединились офицеры Маньчжурского гарнизона — винтовки похватали человек двенадцать. А вообще, народу набралось столько, что едва вместились на двух извозчиках.

Около здания железнодорожного собрания было тихо, все находились в зале, заседали. Семенов ехидно усмехнулся:

— Ну-ну!

У всех выходов он поставил офицеров, а сам в сопровождении подполковника Скипетрова, подъесаула Тирбаха и поручика Цховребашвили стремительно вошел в зал, на ходу передернул затвор винтовки, загоняя патрон в ствол, легко взбежал на сцену. За маленькой трибункой, украшенной красной лентой, какими девочкам-модницам родители на рождественские праздники обычно подвязывали волосы, стоял сухонький человек в очках, с желчным цветом лица и как раз разглагольствовал о Семенове.