Иван Стаднюк - Война

– А что я тебе плохого сделал? – обидчиво огрызался Христич. – С любым может случиться!

– С тобой каждый день случается! То за дезертира его приняли, то чуть не шарахнул связку гранат в броневик маршальской охраны!..

– «Чуть» не считается! – довольно засмеялся Христич. – За «чуть» взятки гладки!

– С тебя гладки, а с меня начальство такую стружку сняло, что век не забуду!

– Зато сержантское жалованье получаешь!

– Подавись ты этим жалованьем! – все больше распалялся Чернега. – Командовать такими олухами, как ты, я б за золотые горы не стал, если б не война.

– Почему это я олух? Почему?

– А кто поднял панику, что вода отравлена, когда те два чудика обожрались немецкой шипучки?! Я, что ли?! Не твоя разве работа?

– Ну моя! Но кто обожрался, тот и олух!

– Жалко, темную тебе не устроили. Ребята по твоей вине голодали до обеда – послушались психа, что завтрак на отравленной воде приготовлен, и все кусты облевали!

– Ничего, зато трава там расти лучше будет! – Христич по-мальчишечьи хихикнул.

Чернега снисходительно помолчал, вздохнул, затем заинтересованно спросил:

– Что у тебя в противогазной сумке вздулось?

– Это гранаты, – охотно и даже весело ответил Алесь. – Те самые!.. Может, в музей когда-нибудь сдам.

– А пожевать ничего нет?

– Про жратву начальство должно было побеспокоиться! – с укоризной заметил Христич. – У меня самого кишки к позвонку прилипают.

– Потерпишь. А мне надо поесть – я диабетик.

– Диабетик? – удивился Христич. – А что это за профессия?

– Дурак ты, Христич! – Чернега зло засмеялся. – Диабетик – профессия… Ха-ха. Если бы ты сказал, что сифилитик – профессия, то я, может быть, и согласился.

Федор Ксенофонтович с самого начала не без интереса прислушивался к этой перебранке, а при последних словах Чернеги не выдержал и зашелся смехом, похожим на стон. И тут же в тело ворвалась боль. Он почувствовал, что плечо и шея его плотно и многослойно перебинтованы и что сделана свежая повязка на уже заживающей, но еще болезненной ране на челюстной кости.

– Куда мы едем? – спросил он у притихшего при его смехе сержанта Чернеги.

– Уже в Смоленске. В госпиталь едем. – И Чернега начал усердно тормошить уснувшую в углу автобуса молоденькую санитарку. – Проснись, тютя, да подскажи дорогу в больницу!

Но девчонка, видать не спавшая много ночей подряд, только вяло мотала головой, а проснуться не могла.

– Стойте! Стойте! – заорал вдруг Алесь Христич, что-то увидев в раскрытое окно на улице, по которой их санитарный автобус ехал уже медленно, лавируя между обломками рухнувших стен, грудами кирпича и щебенки. – Остановитесь! Вон Иванютич голосует! – Христич тут же поправился: – Наш младший политрук Иванюта!..

На противоположной стороне улицы, у перекрестка, действительно стоял младший политрук Миша Иванюта. Рядом с ним, на захламленном тротуаре, высился тюк – хорошо упакованные в серую бумагу и обвязанные крепким типографским шпагатом свеженапечатанные листовки. Миша надеялся остановить какую-нибудь машину, которая направлялась в сторону Красного.

Появление «своего» санитарного автобуса, пусть и шедшего пока в противоположную сторону, обрадовало его несказанно. Но, когда увидел забинтованного Чумакова, сразу скис: и сердце дрогнуло от страха за доброго человека, и рухнула надежда, что «санитарка» скоро пойдет обратно.

– Давай сюда свои листовки, и двинулись, – мрачно приказал ему Федор Ксенофонтович. – Нет уже там наших, где были…

– А мы куда? – спросил Иванюта, когда затолкал тюк с листовками под носилки, на днище машины.

– В госпиталь, – ответила проснувшаяся наконец молоденькая медичка в мужском красноармейском обмундировании. Поправляя под сбившейся пилоткой рыжие волосы, она спросила: – Не знаешь, где он тут?

Все остальные в автобусе тоже вопросительно посмотрели на Иванюту.

– Нет… Знаю только, где комендатура, – как бы оправдываясь, ответил Миша.

– Давай в комендатуру! – распорядился генерал Чумаков. Его не покидала мысль хотя бы по телефону доложить командарму Лукину о документах полковника Шернера, да и обо всем остальном…

Федор Ксенофонтович чувствовал, что у него кружится голова, болит левое плечо и жжет шею ниже левого уха. Но, когда они подъехали к комендатуре, встал с носилок довольно бодро и, не обращая внимания на протесты санитарки, сошел при помощи Иванюты и Чернеги с автобуса.

Иванюта в присутствии генерала Чумакова держал себя на территории комендатуры как хозяин. За минуту он выяснил, что начальник гарнизона полковник Малышев только что откуда-то приехал и у него в приемной битком военного и гражданского люда.