Иван Стаднюк - Война

Незадолго до войны полковник Иван Федорович Лукин был назначен начальником Виленского пехотного училища – об этом Михаил Федорович знал из его письма, полученного еще в Забайкалье.

– Где твое училище? – опять спросил, не дождавшись ответа на первый вопрос.

Иван горестно покачал головой и, глядя в землю, заговорил:

– В первый день войны поднялись по тревоге и с полной боевой выкладкой двинулись к границе… На второй день вступили в бой… Хорошо дрались – оборонялись, контратаковали… Я только теперь знаю, что такое настоящий штыковой бой… Затем в район обороны Литовского батальона, он был во втором эшелоне, пробрались переодетые в нашу форму фашисты… Уничтожили несколько пулеметных расчетов и в критическую минуту, когда немцы при поддержке танков пошли в атаку, ударили из станкачей в спину двум нашим батальонам первой линии…

Далее полковник Лукин поведал, как собирал по горстке курсантов, командиров и пробивался с ними из окружения. Сегодня с группой командиров и преподавателей прибыл в штаб фронта, а здесь кому-то из начальства показалось, что потери училища не оправданы, и его арестовали, грозят судом военного трибунала.

– Кто с тобой беседовал? – строго, словно угрожая кому-то, спросил Михаил Федорович.

Иван ответить не успел. Прямо над верхушками леса послышался знакомый нарастающий свист «мессеров», а затем на землю упала кипящая пулеметная дробь; немецкие истребители, строча из пулеметов, мелькнули желтыми брюхами над деревьями и унесли пальбу и свистящий вой моторов к железнодорожной станции Катынь.

Когда шум стих, генерал Лукин, вспомнив, что ждут его неотложные дела, заторопился:

– Пошли к маршалу Тимошенко! – Он решительно взял брата за локоть. – Расскажи ему все, как было. Где твой ремень?

И тут Михаил Федорович услышал чей-то спокойный голос, обращенный к караульному:

– Принесите полковнику Лукину пояс.

Широкоскулый и темнолицый красноармеец проворно затопал кирзовыми сапогами в глубину леса к недалекой палатке, генерал Лукин с вопрошающим недоумением рассматривал откуда-то подошедшего старшего батальонного комиссара – грузноватого и полнолицего, с дымчатой сединой в висках.

– Старший батальонный комиссар Ивановский, – представился он, благожелательно глядя на генерала Лукина. – Мне думается, товарищ генерал, вы преждевременно обращаетесь к наркому обороны. Мы еще определяем степень виновности полковника Лукина.

– Раз есть степень, то при желании найдется и виновность. Я должен знать все немедленно! – не проговорил, а будто отрезал генерал Лукин. – Ведь вы, товарищ Ивановский, не хуже меня понимаете, что на войне, особенно в таких условиях, как сейчас, суд вершится быстро и без излишних антимоний!

– Но мы еще не готовы докладывать Военному совету дело полковника Лукина, – продолжал урезонивать генерала Ивановский.

– Важно, что «дело» заведено. А чем это кончается, знаем – читали в приказе о бывшем руководстве Западного фронта.

– Это разные вещи, – ответил Ивановский со вздохом: ему, видимо, припомнилось, что когда начинал он предварительное следствие по делу генерала армии Павлова, то и не предполагал, сколь суровая мера наказания ждала арестованного.

– Не знаю, разные или нет, но я своему брату верю и несу за него ответственность! – стоял на своем Михаил Федорович.

– Тогда разрешите и мне с вами. Я должен доложить маршалу мотивы ареста полковника Лукина.

– Это ваше право, – уже с откровенным чувством недружелюбия ответил генерал Лукин и обратился к дивизионному комиссару Лобачеву и генералу Власову, которые были молчаливыми свидетелями столь неожиданной и необычной встречи двух братьев: – Извините, товарищи, что задержал вас. Иначе какой из меня будет командарм с таким камнем на сердце?

– Я обожду, – откликнулся Лобачев.

– А я, с вашего позволения, поеду давать распоряжения о перегруппировке. – Генерал Власов хлопнул ладонью по планшетке, где у него лежал план боевого распределения артиллерии.

– Езжайте, Трофим Леонтьевич, – согласился генерал Лукин, а затем обратился к Лобачеву: – И ты езжай, Алексей Андреевич. Я скоро буду в штабе.

– Тогда я поеду в направлении Красного, к Буняшину. Там сейчас очень тяжело.

– Хорошо. – Михаил Федорович утвердительно кивнул.

Еще стояло солнечное утро, блестела на растопленных газонах, на цветах не успевшая испариться роса, откуда-то из-за хозяйственных построек бывшего дома отдыха тянуло дымом – видимо, что-то подожгли недавно пролетевшие «мессершмитты». К недалекому жилому корпусу, где размещались какие-то отделы и службы штаба фронта, подкатывали машины – грузовые, легковые, автобусы. В них спешно грузили ящики с документами и картами, сейфы, чемоданы. Даже неопытный глаз легко мог определить, что штаб фронта перемещается в другое место.