Софрон Данилов - Красавица Амга

— Знакомые отца. Один из них — сын Сарбалаха из Нелькана, с Валерием вместе учился. Да ты его знаешь. Он приходил к нам с русскими в ту ночь, помнишь? Я пошла, а ты ложись…

Видя, что из-за перегородки хозяйка появилась одна, Сарбалахов поставил налитую рюмку на стол:

— А где Кыча?

— Нездоровится ей, — тихо ответила Ааныс.

Сарбалахов вскочил на ноги, не удержавшись, пошатнулся и неверным шагом направился за перегородку.

Кыча сжалась в комок и притворилась спящей.

— Не обманывай, Кыча, повернись сюда. Ну, здравствуй. Дай руку…

Кыча снизу вверх глянула в наклонившееся к ней потное лицо. Сарбалахов мало изменился: задубел, обветрился, надел военную одежду да повесил к поясу пистолет. Он приподнял Кычу за руку:

— Идём! Не маленькая…

Кыча попробовала воспротивиться, но Сарбалахов, смеясь, легко снял её с кровати. Чтобы не походить на упирающегося телёнка, Кыча оттолкнула от себя Сарбалахова:

— Пусти! Я сама…

Приведя в порядок волосы и платье несколькими касаниями ладоней, Кыча вышла на большую половину вслед за Сарбалаховым. Тот, дурачась, повёл рукой, как бы объявляя выход на сцену:

— Кыча Дмитриевна Аргылова!

Застолье встретило Кычу пьяным восторгом, лишь старик Аргылов, не глянув в сторону дочери, продолжал сосредоточенно грызть жирную кость. Мать усадила Кычу рядом с собой, а Сарбалахов стал представлять гостей.

— Ротмистр Угрюмов Николай Георгиевич.

Толстый человек, сидевший под божницей, сверкнул в улыбке золотыми зубами и наклонил голову. У него было одутловатое лицо, густые, нависающие на глаза брови и небольшая бородка.

— Прапорщик Василий Сидорович Чемпосов.

Из-за стола привстал и почтительно наклонил черноволосую голову молодой худощавый якут. Щёки его были прихвачены морозом, но уже заживали.

— Здравствуйте, Кэрэ Куо… — сказал он.

— За здоровье Кычи Дмитриевны! — попеременно по-русски и по-якутски провозгласил Сарбалахов.

— За якутских девушек! — прибавил от себя Чемпосов.

Ааныс вложила в руку Кычи свою рюмку и шепнула:

— Обидеться могут. Чокнись с ними…

Гости потянулись к ней с рюмками. Кыча поставила рюмку на стол и встряхнула рукой, сбрасывая капли пролитого вина.

— Барышня, барышня! — Угрюмов поднялся и, отодвинув в сторону оказавшегося на его пути Аргылова, подошёл к Кыче. — Так делать не полагается. Чокнувшись, надо обязательно выпить. Ну, давайте-ка выпьем с вами. Вот так…

Он опрокинул рюмку в рот.

— Барышня, я жду.

— Кыча, ротмистр ждёт, — поторопил её и Сарбалахов.

— Ей нездоровится… — отозвалась Ааныс.

— Выпей, ну! — шёпотом, но с угрозой приказал отец.

Кыча резко поднялась и кинулась к себе за перегородку. Угрюмов загородил ей путь, и тут между ними встала Ааныс:

— Нездоровится ей…

— Мамаша, не беспокойся…

С этими словами Угрюмов усадил Кычу на её место, поцеловал ей руку и, любуясь своим великодушием, вернулся и сел напротив в углу под божницей.

— Налейте ещё! — распорядился он. — Выпьем за девичью гордость. Гордая женщина — и мука, и радость. Люблю таких!

— Ура! — выкрикнул Сарбалахов, обрадованный, как видно, что дело не дошло до скандала. Наполняя рюмки вновь, он склонился к Кыче: — Нельзя сердить человека с оружием…

А Чемпосов, сидя рядом, с одобрением глянул на Кычу.

— Молодец, девушка! — похвалил он её. — Вот так и держись!

Кыче стало совсем невмочь, слёзы застлали ей глаза, и, чтобы скрыть их, Кыча уткнулась лицом в стол и закрылась руками.

— Ну вот… Нет того чтобы оставить больную в покое!

Обняв дочку за плечи, Ааныс помогла ей дойти до перегородки.

…Накрывшись одеялом с головой, Кыча долго плакала. Со слёзами незаметно вышла из неё боль, и она будто бы утешилась.

Проснулась Кыча от грохота — это гости, расходясь, вставали из-за стола. Ожидая, когда дверь хлопнет за последним гостем, Кыча притаилась, но тут кто-то приблизился к ней тяжёлыми шагами и сорвал с неё одеяло.

— Николай Георгиевич! — в один голос воскликнули выходившие было Сарбалахов и Чемпосов.

В лицо Кыче хлестнуло горячечным дыханием, запахом пота, кожаных ремней и вина. Она сделала усилие уклониться, но сильные руки пьяного легко удержали её.

— Ну, девка! Ты разбудила во мне зверя! Не ломайся напрасно. Лучше жди! Я ещё приду.

Угрюмов припал к девушке, Кыча изо всех сил рванулась, но лишь оцарапала лицо о его щетину.

…Многих, увидевших Пепеляева впервые, генерал-лейтенант разочаровывал своим видом: неужели вот этот человек и есть «герой Перми», «народный богатырь Сибири», «сибирский Суворов»? Против всякого ожидания генерал не был сух и подтянут, как все его бывшие сверстники по кадетскому корпусу, а рыхловат и сутул. Ни выправки, ни решительности в жестах, медлителен, даже вял, голос «без металла», тускловатый и слабый. Отдавая приказания, он с виду и не приказывал вовсе, а застенчиво просил собеседника об услуге или даже его уговаривал. Генерал был похож скорее на конторского служащего и выглядел намного старше своих тридцати двух лет.