Софрон Данилов - Красавица Амга

Здесь, в чёрной половине избы, царила гнетущая тишина. Люди притаились. Замолчал даже говорун Халытар, в обычное время тараторивший без умолку. Или его куда услали? Изредка шёпотом переговаривались женщины да время от времени из белой половины приходила вконец потерянная мать. Барабаня костяшками пальцев в дверь, она шептала:

— Птенчик мой, голубушка! Есть не хочешь ли? Говори же что-нибудь, миленькая…

Кыча не отвечала: что она могла сказать? Сказать, что не может есть? Мать расстроится пуще прежнего…

— Должно быть, спит, — шептала Ааныс батрачкам. — Проснётся, так дайте мне знать.

Судя по звяку посуды, настало время второго полдника. Обитатели чёрной половины чуть забылись и стали разговаривать полушёпотом. И опять лёгкий дробный стук в дверь:

— Голубушка, маленькая моя. Проснулась? Почему не отвечаешь? — Не дождавшись ответа, она вдруг закричала: — Что с тобой, доченька? Да там ли ты? Кы-ыча!

Хлопнула дверь в белой половине, донеслись голоса вошедших, и вскоре на двери чулана загремел замок, а на стену легла слабая полоса света.

— На вот, полюбуйся на своё «золотко»! — раздался голос отца. — Назло мне лежит уткнувшись в стену.

Ааныс припала к дочери мокрым лицом и, беспорядочно, куда попало целуя и нюхая, зашептала, обдавая дочь жарким дыханием.

— Птенчик мой, доченька, не ругай меня, старую. Сама видишь — ничего я сделать не в воле. Не отвернись от матери!

Превозмогая жалость к матери, Кыча молчала.

— Хватит лить слёзы! — Аргылов рывком поднял жену на ноги. — Ты хотела её накормить, так подавай же сюда! Нет у меня времени дожидаться!

Ааныс молча вышла и вскоре вернулась с едой.

— Свечу бы…

— Ещё чего?

— Забыла взять свечу… Темно же здесь, как она будет есть?

— Эй, кто там! — крикнул Аргылов. — Несите сюда жирник!

В тёмном чулане заплясал слабый красноватый свет, остро запахло прогорклым жиром.

— Доченька, поела бы ты, со вчерашнего дня ни маковой росинки… Вот сливки с земляникой. Летом ты сама собирала. Глотни чайку, пока не остыл… Любонька моя!

— Выходи, ну! Пусть не ест! Пусть умрёт с голоду! Вставай!

— Уйди, зверь!

— Ах, и ты туда же!

— До-чка… Оо-о! Горе мне…

Аргылов вытолкал жену из чулана, и опять загремел замок.

— Я вам ещё покажу! — долго грозился Аргылов, топая по избе.

Укрывшись одеялом с головой, Кыча захлебнулась слёзами. О, мама, бедная моя! Могу ли я тебя обвинять? Всю жизнь до старости провела ты в хлопотах ради счастья нас двоих, твоих детей. Всё хотелось тебе, чтобы выросли мы добрыми, чуткими, такими, какая ты у нас. Не оправдали мы твоих надежд. Но это не вина твоя, это беда твоя. Даже сейчас я доставляю тебе одно только горе. Отец хочет, чтобы я не смела поднять на него глаза. Но если упрям он, то упряма и я! И пусть будет так: рога на рога, копыта на копыта! Пока буду жива, не встану перед ним на колени, лучше умру, чем покорюсь!

Выгорев весь, с шипением погас жирник. Участился скрип наружных дверей в чёрной половине избы, загудело пламя в камельке, застучали крышки закипающих чайников, с шумом перетащили стол. «Жирник-то у меня, должно, стол перетаскивают поближе к камельку, — подумала Кыча. — Значит, уже вечер».

— Кыча… Голубушка!

Кыча не ответила. А вскоре опять загремел замок на дверях, и опять заплясали на стене зыбкие тени от пламени жирника.

— Доченька, ты же ничего не поела… Что с тобой? Голубушка, еда — тебе не враг.

— Иди-ка прочь! — опять войдя, оттолкнул жену Аргылов. Рывком за косы он приподнял голову дочери и ткнул ей в губы чашку с молоком: — На, пей! Пей, говорю!

Кыча изо всех сил сжала зубы, молоко пролилось на нары. Тогда Аргылов отбросил чашку, схватил Кычу за щёки и сжал их, силясь разжать ей зубы. Не добившись ничего и на этот раз, разъярённый старик куском жёсткой лепёшки принялся с силой шарпать её по губам и по деснам.

— Раскрой рот! Рот раскрой!

Увидев кровь на губах дочери, Ааныс повисла на руках мужа:

— Убил! Отпусти, зверь!

Аргылов словно куль отбросил дочь обратно на нары, а жену волоком вытащил из чулана, несмотря на её отчаянный крик.

Помнится, в детстве, если приснится дурной сон, Кыча забиралась к матери под одеяло. Там она чувствовала себя покойно, ограждённой от всех бед, и крепко засыпала. Но теперь, как видно, на неё такое надвинулось, от чего не избавит и материнская близость. Без сна этой ночью мучается наверняка и мать. Бедная моя мамочка!.. Она проплакала всю эту долгую, долгую ночь и под утро совсем обессилела. Казалось ей, что люди уходят из жизни вот так…