Валерий Полуйко - Лета 7071

Пока литовцы думали-гадали да высчитывали, сколько русских собралось под стенами, Оболенский наставил вдоль рва саженей сто тына, расположил за ним пищальников и стал ждать, когда литовцы вновь посбегутся к бойницам.

Пехота стала подальше от стен – там, куда не долетали литовские ядра.

Раскинули временный стан, вновь выметнули смотровую вышку, выслали на нее четырех глядачей. Посоха двинулись в ближайшую рощу за лесом: лесу нужно было много – на туры, на осадные башни и лестницы, на заборолы [91], на новые тыны. Те тыны, что были заранее заготовлены и привезены с собой на возах, уже были в деле, да и больше одного-двух дней даже самые крепкие не выстаивали – разбивали их, сжигали, и без конца тыны нужно было ладить вновь и вновь, ибо без них под крепостными стенами никакого дела сделать нельзя: ни ниш не нарыть, ни подкопа не подвести, ни мостов через ров не перекинуть. Тыны были самым удобным прикрытием: они были намного легче туров и заборолов, их легко можно было переносить с места на место, а зимой ставить на полозья и подходить с ними под самые стены.

Застучали на стану топоры, запылали громадные костры, оттаивая промерзшую землю, в которой нужно было рыть ниши, которой нужно было заполнять туры, из которой нужно было делать насыпи для раскатов под тяжелые стенобитные пушки. Много дел было у пехоты и посошных. Оставив их под надзор тысяцких и сотских, воевода Морозов снова вернулся к наряду.

– Заряды поболе надобно делать! – указал он нарядному голове и десятским. – Погляньте, на берме [92]сколико ядер лежит. Не долетают. Ночью собрать нарядитесь.

– Зелье слабо, – жаловались десятские. – Ямчуги в нем мало. Сыпем сверх меры, а пал все одно слаб.

– Тишка, наш ядерный, из гузна пуще палит! – забалагурили пушкари. – Оглушил ужо, байбак!

– То во мне от натуги, – оправдывался Тишка – здоровенный сутулый детина, сидящий на куче ядер и лениво перекатывающий в руках четвертьпудовое ядро. – Я ж-но хапаю по две дюжины зараз… А се… – Он поприкинул в уме и договорил: – По шестипудов!

– Молодец, Тишка! – похвалил его Морозов. – Литвина надобно яро досадить!

– Нам то не в тягость, – с прежней важностью сказал Тишка. – Под Фелиной я пудовок по осьми брал. У «Медведя» сам стоял, сам и закатывал… Ан иные ядерные на пудовках по дву стоят.

– Горазд хвалиться! – задорили Тишку пушкари.

– Пошто хвалиться? – равнодушно отговаривается Тишка. – Про то вся Расея ведает.

– О-хо-хо! – захохотали пушкари. – Вся Расея! Эк и галагол!

Засмеялся и Морозов. Тишке, видать, смех воеводы не понравился больше всего. Он глянул на него с простодушным укором, перекинул ядро в другую руку, упорно повторил:

– Вся Расея… – Поморгал, подумал, добавил: – И вся Ливония!

– Ты удалец, Тишка, удалец! – похвалил его Морозов.

– Эк, удалец, – обиделся Тишка. – Я – дюжой! Батька мой на живом быку рога ломал, а я жеребца на горб беру. У себя в Ростове на торгу воз ржи на том выспорил.

– У вас в Ростове все непростое! – опять поддели его. – Сказывают, в вашем Ростове ростовское озеро сгорело?

– То в вашей Рузе пироги пекут на пузе, – без зла огрызнулся Тишка и, поглядев на Морозова, поморгав, попросил его: – Мне бы вновь к «Медведю» стать, воевода-боярин! Что при сих-то хлопушках мне лень нагуливать!

– Приписан ты к нашему наряду, и быть тебе при нас! – строго сказал ему голова.

– Замолвлю за тебя словцо большому воеводе, – пообещал Морозов.

– Большой-то про мня проведан, он мня возьмет, – уверенно сказал Тишка. – Я под Фелиной… – Но он не договорил: с острога ударила пушка, ядро отрекошетило от мерзлой земли, перелетело через тын, упало рядом с Тишкой.

– Ишь ты! – и удивился, и напугался Тишка. – В мня целили!

С острога вновь выпалили – залпом. Несколько ядер попало в тын: полетели куски расщепленных бревен, взметнулся снег…

– По местам! – заорал голова. – Исполчиться! Пали!

Но пушкари не успели поднести фитили к зелейникам – с острога вновь ударили залпом. Тяжелое ядро расшибло на левом тыну подпору – пять саженей тына рухнуло наземь. Три пушки, стоявшие против рухнувшей части тына, оказались совсем открытыми. Крайние бойницы острожной башни были нацелены прямо на них.

Тишка неуклюже, но быстро подскочил к упавшему тыну, ухватился за его край, медленно, упорно приподнял, навалил себе на живот, передохнул, снова уперся…

– Пали! – крикнул растерявшимся пушкарям Морозов.

Все десять русских пушек хлестнули ответным залпом по острогу. Ото рва недружно, вразброд захлопали пищали. Пушкари после залпа метушливо кинулись перезаряжать пушки. Помочь Тишке было некому, да он и не нуждался в помощи: изловчившись, подставив сперва плечо, а потом спину, он поднял тын и держал его на себе.