Валерий Полуйко - Лета 7071

Его и самого почти никогда не оставляло это чувство – чувство тяготеющей над ним какой-то тайной, противоборствующей ему силы, внушая нередко мысль о роковой неизбежности его поражения, о несбыточности его надежд, о бесплодности всех его трудов, зачинаний, замыслов, о тщетности его борьбы с этой громадиной, с этой дремучей вековой дебрью, которой представлялась ему Русь. Но чем острее проявлялось в нем это чувство, тем настойчивей, тем непреклонней становился он, тем яростней и беспощадней вел борьбу за свое утверждение, за единовластие, бросая вызов всему и всем – и той тайной силе, вызывавшей в нем подспудный, суеверный страх, и самому могучему своему противнику – Руси. Ибо не для себя как человека искал он беспредельной власти, но для себя как государя. Он не стремился к самовластию как произволу и не ради этого сжигал себя в огне своих страстей, не ради этого вооружился злом, не ради этого взял на душу великий грех душегубства. Он стремился к единовластию и добывал его твердой, жестокой рукой прежде всего для того, чтобы положить его, как самый прочный камень, в основание величественного здания Русского государства, которое он собирался выстроить, чтобы сделать Русь достойной того великого титула, который теперь носил он и который отныне станут носить ее государи. В единовластии, только в единовластии, видел он основу государственной силы и порядка – и это тоже было его оправданием, и он знал об этом и с этим оправданием готов был предстать перед любым судом.

– Ну что же вы?! – с надменной издевкой подуськивал Иван растерявшихся Кашина и Немого. – Язык прикусили? Да вам его вырви – из него все едино будет злоба сочиться! О правости о душевной, о даре духовном почто же не велеречаете? В глазу моем щепка! – вылупился он. – О том что же не возопите? Иль в присном бревно узрели?! А в души, в души свои опустите взор – чащоба там, бурелом! Там черт ногу сломит, а вы Бога в свидетели призываете! Да и пуще того – ниспосланным нам от него дарованиям счет наводите, будто они через руки ваши переданы нам. Единое дарование имею я, – изменил голос Иван и медленно, с праведным достоинством поднялся с трона. – Тщужеся с усердием людей на истину и на свет наставить! Да познают единого истинного Бога, в Троице славимого, и от Бога – данного им государя, а от междоусобных браней и строптивого жития да престанут, ибо ими царство растлевается. Слышите, вы?! Нащадки [266]прежних чинителей смуты усобной и розней! – метнул он в бояр грозный вонзистый шепот. – Царство растлевается! А ежели царю не повинуются подвластные, то никогда междоусобные брани не прекратятся! И никогда не окрепнет Русь духом и будет сама собой раздираема, как было уже, на радость врагам и себе на беду. Лише единой, самодержавной властью восставятся в государстве и сила, и порядок, и добро, и свет! – заключил он твердо и сошел с помоста. Черная, грозная фигура его медленно надвинулась на бояр. В черном он казался еще выше, чем был, и мощней, и еще решительней и неукротимей. – И так будет! – подойдя вплотную к боярам, бросил он им в самые лица. – Будет вопреки всему! И кто пойдет со мной, кто отрешится от всего противного, усобного, злого, кто отрешится от присных благ во имя Руси – отчизны нашей… – Иван вдруг посветлел, и блестки взволнованно-радостных слез наполнили его глаза. – Кто разделит со мной иго мое, тому не я, но Русь в грядущие времена воздаст хвалу!.. И славой увенчает их имена!

– Слава бывает разная, государь! – ухмыльнулся Куракин.

– Не может быть худой славы у тех, кто радеет о благах отечества своего, – резанул Иван взглядом Куракина.

– Кто ведает, в чем его истинное благо? – не отступился Куракин.

– Я ведаю, я!.. – крикнул Иван, вздыбив гневные руки. Взгляд его заметался по лицам бояр: мало ему было одного Куракина, он хотел выместиться на всех, на всех сразу – хотя бы глазами.

– И ты не ведаешь, государь, – сказал спокойно и твердо Кашин, и глаза Ивана вдруг замерли, вонзившись в него, и сам он замер – в злобной растерянности и удивленности, как будто только сейчас, после этих слов Кашина, в полную силу почувствовал всю неприязненность боярского отношения к нему. Но сильней всего его поразила так ясно проявившаяся в словах Кашина спокойная, твердая убежденность в обыкновенности, в простоте и приземленности его сущности, ничем не отличающей его от прочих смертных, от самого Кашина или того же Немого, Куракина, от всех их… Он вдруг понял со всей остротой и ужасом, что они не видели и не хотели видеть в нем ничего того, что чувствовал и знал в себе он сам и понимал как избранность, живя с высокой гордостью отмеченного свыше. Такое было для него еще невыносимей!