Валерий Полуйко - Лета 7071

– Марья!.. – Иван омраченно насупил брови.

– Иванушка, свет-государь мой! – Марья вновь прильнула к нему, обвила его чутко руками, зашептала с надрывом и болью: – Како мне в терему-то сидеть, зная тугу твою?! Как тебя одного средь невзгод всех оставить?! Среди их, заклятых?.. Вон их сколько вокруг тебя! А ты один, один, Иванушка! И все сердцем, душой выбаливаешь их зло… Чаешь благостью, добром, терпением остепенить их? А они шакалы, шакалы, Иванушка! Они часу своего ждут!

Иван угрюмо обник, опустился на ложе.

– Любишь меня ли по-прежнему, скажи? – нежно, с боязливостью спросила Марья.

– Люблю…

– Дорого ли все мое сердцу твоему?

– Почто пытаешь? Дорога ты мне… Дети, да ты, жена, – кто еще дороже мне будет?

– Коли от сердца не отвергаешь, не отвергай меня и от иного… Не делай терем моим пределом. Поставь меня рядом с собой. Дозволь бороться с врагами, а не мучиться страхом, сидя в бездействии в терему, и ждать, покуда они изведут нас с тобой.

– Нянек да мамок своих поуправь, – сказал недовольно Иван, – а с врагами управлюсь я сам. Отцы мои и деды, слава Богу, убереглись от позора – у жен своих ума занимать да от недругов подолами их борониться. Даст Бог, уберегусь и я!

– Вспомни бабку свою – Софью-римлянку! – язвительно, с вызовом сказала Марья. – Не ею ли дед твой дородству государскому и грозе надоумлен был?! До той поры и в обычаях ваших не водилось такого, что повелось от Софьи, – продолжала она с торжествующей укорительностью. – Дед твой в Орде не токмо хану, но и мурзам всем ханским в ноги кланялся! Да и братья его, князья удельные, також не больно чтили в нем старшинство, требуя равенства с ним… И бояре каждую думу его государеву знать норовились. А чуть что не так – на коня и в отъезд! Токмо с Софьей и кончилась вольность их… Стал твой дед истинным государем. И в Орду на унижения с той поры не стал больше ездить.

– И двух лет не живешь на Москве, а уж вызнала все, как тут было, почитай, век назад, – с удивлением и еще большим неудовольствием выговорил Иван. – И почто тебе сие?

– Царица я, сам речешь… Не наложница! – резким, обиженным шепотом ответила Марья. – Посему… втуне сидеть в терему не хочу.

– А буде, иного хочешь – ей уподобиться? Так ведай: не Софьей-римлянкой была моя бабка, а византийской царевной! Дочерью князя Морейского, племянницей Константина – царя царегородского, внука Иоанна Палеолога!

– Я також не худа родом! Я гуаша – княжна черкесская!

– Принесла с собой Софья иное разумение государевой власти – верно, – не обратив никакого внимания на Марьины слова, будто и не услышав их, с прежним суровым спокойствием продолжал Иван, и только, как будто все-таки в ответ Марье, чуть больше надменности стало в его спокойствии. – Однако чего нет, тому нельзя надоумить… Тем паче дородству государскому. Ворона не станет орлом, сколь не внушай ей, что она орел. А орел, и не опернатевшийся, – орел! Были у нас свои обычаи – не худые… Софья принесла лучшие. И умом своим, а не наущениями ее дед мой избрал их. Землю свою собирая, утверждаться на ней почал, подъемлясь на ту высоту, на коей ему надлежало быть как государю всея Руси.

Иван встал, прошелся по опочивальне, понурив голову, чтобы не встречаться взглядом с Марьей, остановился перед шандалом и долго стоял, глядя на колеблющееся, живое пламя свечей, словно завороженный таинством огня. Стоял неподвижно, словно оцепенелый. Вяло обвисшие руки, расслабленные плечи, тяжелое, срывистое дыхание и эта его отрешенная неподвижность выдавали в нем не только усталость, душевную надсаженность и боль, растравленную нынешней бессонной ночью, но и ту его страшную, неизбывную одинокость, ту его горькую неприкаянность и бесприютность, которые погнали его сюда – в Марьину опочивальню.

– А Орде еще Димитрий кровавый предел положил! – вдруг сказал он громко, повернувшись к Марье, но глядя мимо нее, куда-то в сторону. – За Доном, на Куликовом поле… Не будь того кровавого предела, буде, еще б и я нынче ездил с поклонами в Орду.

Он стоял у стены, не приближаясь к Марье, стоял и говорил, говорил – надрывно, зло, гордо… Марья убого сидела на постели, поджав под себя ноги, простоволосая, растерянная, несчастная, сидела и смиренно, с унынием слушала его. Он говорил о Куликовской битве, о Димитрии, о себе, и, чем больше он говорил, тем суровей и твердее делался его голос, тем все ощутимей становилась образовывающаяся между ним и Марьей пустота, разделявшая их, отрывавшая друг от друга, отмежевывавшая, разобщавшая…