Валерий Полуйко - Лета 7071

Марья повернулась к братьям, взгляд ее повелевающе, властно указал на кубки.

Булгерук покорно, не раздумывая, первым взял кубок. Михайло заколебался, словно почуял какую-то опасность… Его глаза, как два злобных, затравленных зверька, истошно, отчаянно вопили: нет! Но Марья властно, неумолимо держала перед ним поднос, и Михайло, ознобно съежив плечи, тоже взял кубок.

– Будь здоров, Расул, – сказал он деревянным голосом и, подождав, пока тот благоговейно, со священной торжественностью вытянул из своего кубка все до последней капли, осторожно пригубил свой.

Марья, приняв от Расула кубок, ласково выпроводила его, наказав не рассказывать никому ни про треух, ни про разговор с ней. Расул ушел счастливый, будто обласканный самим аллахом.

– Что же дальше, Кученя? – спросил неудовлетворенно Булгерук. – Вина попили, а дальше?

Марья вместо ответа изнеможенно швырнула на пол кубок – он раскололся с жалобным, тонким зойком, будто был живым, мелкие, блестящие осколки разметнулись по ковру беспорядочной, мертвой россыпью. Тихой жутью повеяло от них.

– Холоп ваш нынче к ночи помрет.

– Помрет?! – Михайло в ужасе цапнул себя за горло, впился в него пальцами, захрипел от истошной натуги. Испарина вмиг покрыла его. Глаза с ожесточенным, свирепым отчаяньем, которое редко бывает и у умирающих, выпялились на недопитый кубок, который он все еще держал в руке.

Марья подошла к нему, забрала кубок, сделала несколько глотков…

– Ягненок! – презрительно и возмущенно выцедила она сквозь сжатые зубы. – Что же, я братьев родных стану опаивать ядом?!

Михайло бессильно опустился на пол. Марья протянула ему кубок – он жадно высосал оставшееся еще в нем вино.

Булгерук надсадно сопнул, стер рукавом холодный пот со лба: страх, подкосивший ноги Михайло, остудил кровь и в нем.

– Что же ты делаешь, Кученя?! – сказал он сурово. – С огнем играешь, безумная! Аллах с ними, с Айбеком, с Расулом, холопы они… Да ты же нас… нас под топор толкаешь! Ну как дознается царь?!

– Не дознается! – крикнула Марья яростно и отчаянно, стремясь поглубже загнать в себя свой оживший страх, и, не справившись с ним, ослабшим до шепота голосом продолжила: – Ты, Булгерук, немедля отъезжай к отцу и помни, и отцу скажи: Айбека я к нему отослала! А ты, Михайло, запрети своим людям, слышишь, смертно запрети ходить по приказам. И все!

– Все? – вздрогнул Михайло, словно очнувшись от сна. – А знаешь, что сказал царь, когда я доложил ему про треух? «Дознаюсь, – сказал, – кабы и не треух, а ворсинка с него осталась!»

– Он много чего говорит! – резко отрезала Марья. Глубокая, невымещенная обида выхлестнулась из нее с этими словами. – Послушать токмо, посмотреть, каким злом пышут его уста, сколько грозы в них на недругов, а на деле?.. На деле где та гроза?

– И ты намерилась подлить масла в огонь? – насупился Булгерук. – Намерилась натравить его на врагов? С тем и Айбека на торг выслала? Отвечай, с тем?

– То мое дело, что я намерилась…

– Твое дело – не лезть не в свое дело, – грубо сказал Михайло, поднимаясь с пола. – В монастырь захотела, да?

– Потому и намерилась, что не хочу в монастырь. Если б знали вы!.. Знали б вы!.. – заломила Марья руки. – Не любит он меня, не любит!

– Бабья блажь! – усмехнулся Михайло. – Как можно такую не любить? Тебе не осознать, как ты красива!

– Что ему моя краса?! Он мужик… Ему бабья краса нужна на час, как и всем вам, чтобы насытить свою плоть! А в душе у него иное… Он про королевну Катерину думает, про сестру Жигимонтову… Она ему нужна пуще всех! Жигимонт бездетен, помрет – наследовать корону некому. Вот он и хочет взять за себя Катерину, чтобы через нее получить право на польский престол. Разумеете теперь, какие мысли, какие чаянья в нем? Польша и Русь под его единой рукой, и он – государь, каковых нет окрест! Так нешто может моя краса, какой бы она ни была, затмить в нем сие?! Да и он… – Марья сглотнула слезы, – был бы глуп и ничтожен, если бы сменял такое на бабью красу. Я бы первая презрела его!

– Нешто правда сие? – сказал недоверчиво Михайло. – Не пригрезилось тебе, Кученя? Не дурная ли бабья ревность в тебе? Веди за Яганом [254]свейским Катерина. Как же он может взять ее в жены себе?

– Вызнала я крепкую тайну его… Сносится он тайно с Ириком, братом Ягановым, договаривается с ним о вечном мире, города ливонские уступает Ирику, но чтоб Ирик ему за то Катерину выдал… Отнял у брата и выдал ему.

Братья немо, убито смотрели на Марью, пораженные ее словами. Обреченность заполнила их глаза, и легче было Марье увидеть в них холодную жестокость предательства, отступничества, равнодушия, чем эту унылую, безвольную смиренность. Она догадалась, почуяла – болезненным, обостренным чутьем, – увидела, глядя на поникшие лица братьев, что в душе они уже поставили крест на ее судьбе. Она понимала, что в эту минуту в их души, в их сознание вошла и накрепко утвердилась смиряющая убежденность в неотвратимости, в неизбежности того, что поведала она им, потому что знали, чья воля довлеет над этим, знала об этом и сама Марья, знала и сознавала, как жестока и всесокрушающа эта воля, и понимала смиренность братьев перед ней, но оправдать их и простить им этого не могла.