Валерий Полуйко - Лета 7071

– Господи!.. Ежли бы я удостоился твоего благословения, государь, – прошептал Петр, невольно выдавая свое сомнение в этом. На Ивана он не решился взглянуть и не видел, как изменилось царево лицо – оно словно обернулось своей другой, дотоль невидимой стороной, страшно обнажив свою двуликость.

Петр посмотрел на братьев… Их гневная отчужденность словно придала ему силы, он решительно заговорил:

– Все мне любопытно, государь… И пошто вода на огне кипит и жжется, будто огонь, а пламенем не пылает?.. А плеснешь ее, сколько угодно разогретую, на огонь, и все едино загасит она его. А вот еще, государь, слышал я: в иноземных странах люди водятся презело хитрые и камень чудный сотворяют… Счастье людям приносит тот камень! А вот еще, – заторопился Петр, – люди те медь в золото обращают дымом таинственным и чистотел-травою. Слышал я про то от купцов иноземных… То мне страсть как любопытно, государь! Нешто и вправду золото можно чистотел-травою и дымом сотворять?

– Нешто не ведаешь, отрок, – сказал строго Варлаам, – что дым есть облачение сатаны?! И золото, что из дыма, – бесовское!

– Ведаю, святой отец, – доверчиво сказал Петр, – однако же любопытно!

– Не гораздо твое умышление! – тыкнул в него пальцем Варлаам – так, словно направлял на него какие-то тайные, злые силы.

– Богатым тщишься стать? – спросил Иван.

– Тщусь, государь!.. Токмо не златом, а разумом! Науки разные хочу постичь, книги ученые перечесть… Отец дьякон от Николы Гостунского, друкарь [206]твой, государь, сказывал, что в иноземных странах печатных книг больше, нежели рукописных, и в книгах тех, сказывал, премудрости многие заключены… не токмо святого божественного разума, но також и разума человеческого.

– А что еще сказывал тебе отец дьякон? – с утаенной подозрительностью спросил Варлаам.

Густые, проседные брови епископа чутко натопорщились… Петр, почуяв недоброе, умолк.

– Буде, то, что книги печатные суть разума человеческого изобретение, а не божественного? – с удовольствием подсказал Левкий.

Петр медленно поднял глаза на Ивана – вопросительные, смятенные и доверчивые глаза. Из самой души смотрели они и не просили защиты, а только снисхождения.

– Отвечай святым отцам, – спокойно и безжалостно повелел Иван.

– Не слышал я такового от отца дьякона. – Глаза Петра враз стали жесткими, прямыми, дерзкими и уже не выдавали его души – теперь они стояли на страже ее. – Но сказывал он, что на славянской земле уж как полвека тому книги печатные делал какой-то сакун [207]из Полоцка, Скорин по прозванию… И сказывал, что роду он был вовсе не знатного – купецкого иль вовсе мужицкого, но тому вопреки наук множество разных постиг, обучаясь во многих городах, в школах великих, коим название римское есть особое.

– Скажи то название…

– Не упомнил я его, государь… Больно трудное языку нашему слово.

– Университас, государь, названье тем школам, – подсказал угодливо Левкий.

– Университас!.. – повторил Иван и издевательски хохотнул. – Како ж ты в науки намерился… а единого ученого слова упомнить не смог? Срамиться ты токмо станешь, отрок… Род свой честный осрамишь да нас, московитов, перед иноземными дурной славой покроешь. Скажут: «Бестолочь московиты, и царь у них бестолков: пускает по свету несуразных людей своих!»

– Пошто же непременно сраму мне нанести, государь? Ежели какой-то сакун, мужик без роду и племени, смог постичь науки многие и презело искусно употребить их на добрые дела, то неужто я, сын княжеский, не подвигнусь более него? Неужто единое запамятованное слово так усомнило тебя во мне, государь?

Иван не ответил, он будто и не услышал Петра, хотя весь был как-то отчужденно насторожен и чуток, глаза его прямо, в упор, смотрели на Петра, быть может, не так лишь остро и ревниво, как минуту назад: щадящая мягкость и невольное, должно быть, и им самим не ощущаемое сочувствие появилось в его взгляде.

– …Благословение твое, государь, придаст мне сил и упорства… И ежели Бог подаст мне помощь в трудах моих, не статься никакому сраму, государь, а токмо пользе статься.

Иван молчал.

– Не подаст тебе Бог помощь, отрок, – сказал Левкий, подстегнутый царским молчанием, – ибо не ведаешь ты, кому уподобляешься и в каки сети пагубные увлекаешь душу свою. Скорин был еретик, и дьявол споспешествовал ему!

– Отпусти меня, государь, в иноземные страны, – с мольбой, но твердо проговорил Петр, не удостоив Левкия даже взглядом. Молчание царя тревожило его, но и вселяло надежду. Понимая неубедительность своих слов и отчаиваясь из-за этого, он все-таки продолжал говорить: – Отпусти меня, государь… С благословением отпусти, дабы была в моем сердце и твоя добрая воля. И все, в чем Бог пошлет мне преуспеть… в науках ли, в ремеслах изящных иль в иных делах гораздых, – все к твоим ногам положу, государь! Стану служить тебе и отечеству нашему прилежной и полезной службой.