Валерий Полуйко - Лета 7071

– А чего ты ждешь, боярин? – тоже не без тайного смысла спросил Кашин.

– Доброго не жду, худого не страшусь. – Мстиславский поозирался по сторонам – к ним никто не прислушивался, и он продолжил, из пущей осторожности приглушив голос: – Нынче в кустах не отсидишься… Нынче и зайцу волчьи зубы потребны.

– Да где их взять?! – усмехнулся Кашин.

Мстиславский посмотрел Кашину в глаза – прямо, испытующе, и медленно, с нажимом на каждое слово, проговорил:

– Нынче, боярин, либо петля надвое, либо шея с плеч.

– О чем ты, боярин? – вновь усмехнулся Кашин, но усмешка его вышла лукавой, надменной.

– Об том, что мы уже дозволили накинуть на свою шею петлю, а измешкаемся, оплошаем, не пойдем засобь [174], так и затянется петля.

– Не разумею тебя, Иван Федорович, больно мудрено речешь ты…

– Разумеешь, боярин, – сказал спокойно Мстиславский. – К чему лукавить?.. Забота у нас нынче едина… И намерения едины.

– Я твоих намерений не ведаю, Иван Федорович.

– Зато я твои ведаю… Не обессудь!.. – поспешил оправдаться и успокоить Кашина Мстиславский. – Не со злым умыслом доведывался про них.

– Не про меня твои изощрения, Иван Федорович, – сказал еще жестче Кашин, перебив Мстиславского. – Заехал ты околицей, да не в те ворота.

– Погодь, боярин, – сказал торопливо Мстиславский, видя, что Кашин намеряется отъехать от него. – Погодь!.. Разъехаться на стороны николиже не поздно. Подумай, как бы мы не опоздали съехаться! Останемся поодиночно, поодиночно и сгибнем.

– Я уж тебе изрек, боярин, – насупился Кашин, но повод отпустил. – Я твоих намерений не ведаю… И ведать не хочу. Мне дивны твои речи.

– Ты разумеешь меня, боярин, разумеешь!.. – Мстиславский совсем приглушил голос; властный взгляд его был в упор направлен на Кашина. – И я разумею тебя. Осторожность и скрытность твои мне ведомы… И гораздо сие! Да уж коли тебе я, Мстиславский, реку такие речи, стало быть, не впустую реку… И не уловки ради… И не зла ради… Дела нашего общего ради!

– Наше общее дело – служба государю и отечеству, – опять приняв невозмутимый вид, сказал с легкой издевкой Кашин. – Иных общих дел у нас с тобой нет, Иван Федорович!

– Заради ли службы государю ты сносишься с его недругами? – тоже спокойно и невозмутимо и тоже с издевкой, но издевкой зловещей, бросил Мстиславский.

– Гораздо, гораздо, князь Иван, – вздохнул Кашин, вздохнул как будто даже с облегчением и, повернувшись к Мстиславскому, с горделивой улыбкой бросил ему в лицо: – Тебе есть чем встречать царя!

– Что я за то обрету?! – вразумляюще проговорил Мстиславский. – Место при нем? Чин? Власть? Все сие у меня в избытке! Я могу лише терять, боярин, а обретать мне уж нечего. И посему – промышлять доносами не стать мне.

На арбатской веже появился знак – царь въехал в город… Мстиславский, чувствуя, что остальные бояре, уже тоже заметившие знак, сейчас подъедут к ним и помешают ему сказать Кашину самое главное, быстро заговорил:

– О вас всех, о животах ваших пекусь, понеже лучше всех вас разумею, сколь опасны его задумы и страсти и сколь опрометчивы и неискусны в своем противлении ему вы. Истинно написано: человек не ведает часа своего!.. Как рыбы попадаются в пагубную сеть и как птицы запутываются в силках, так человек уловляется в бедственное время, когда оно неожиданно находит на него. Разумей сие, боярин, в бедственное время сие… Он сильней вас, и искусней, и лукавей, и одержимей. Без нас, сильных, вы сгибните, с нами – станете сильными, и ваше придет к вам!

Кашин спокойно ответил:

– Писано також, князь, что не проворным достается успешный бег, и не храбрым – победа, и не искусным – благо, но время и случай для всех их! А тут мы равны!.. – Кашин взял повод, прямо посмотрел Мстиславскому в глаза, твердо сказал: – Да, я разумею тебя, князь!.. Разумею, чего ты хочешь, чего приискиваешь… Нам не по пути!

Пробив толщу несметной, ликующей толпы, заполнившей весь Арбат, царский санный поезд выехал на площадь перед церковью Бориса и Глеба. Царские сани, шедшие в голове поезда, доехали до середины площади и остановились… Иван вылез из саней, и тотчас смолк и восторженный рокот толпы, и неистовый звон колоколов, встретивший его на подъезде к Арбату, – стало оглушительно тихо, как после удара грома.

Духовенство во главе с митрополитом, поддерживаемым с двух сторон монахами-прислужниками, двинулось навстречу царю.

На колокольне Бориса и Глеба ударил благовестный колокол – мощно, торжественно, раскатисто… Ему ответил благовестник с Воздвиженья. С паперти сотней восторженных голосов отозвалось, словно эхо, величальное «Славься!», поднимаемое безудержным басом Ивашки Носа выше колоколов.