Валерий Полуйко - Лета 7071

– Вона, мало! – смешливо загалдели челядники, сгурбившиеся вокруг боярина. – Куды боле – два воза! Медведя пусти – издохнет!

– Мало! – не унимался Юрьев. – Таракан живучей медведя. Надобе было и третий воз пометать.

– Вовсе ты, батюшка-боярин, опупел! – выпаливает кто-то скороговоркой.

– Ах семя хамское, подлое, языкатое! – сокрушенно вздыхает Юрьев и устраивается поудобней на великокняжеском троне, будто рассчитывает этим самым защититься от зубоскальства дворни.

– Истинно, батюшка-боярин, – присказывает все тот же быстрый голос, хитро присказывает: поди пойми – соглашается или прежнее гнет?

Но Юрьев и сам хитер.

– Ну-ткась, высолопи, высолопи, что там еще на твоем подлом языке вертится? – говорит он нестрого, покладисто, дабы не выпугать дерзкого болтуна и не отбить у него охоту еще подерзить.

– А то, што истинно опупел, батюшка-боярин. От твоего усердия за полвека хором не выветрить! Тебе-то любо – в их не мешкать, а нам с государем – мешкать!

– Ах, подлый! Се ты, Фанаська-корнозубый? – узнает наконец по голосу Юрьев. – Сознавайся – ты?

– Истинно, батюшка-боярин…

– Дран ноне будешь. За хамство, за дерзость и за все прочее.

– За прочее вечор был дран, батюшка-боярин. По незаживленному како ж драть?

– Брюхо цело – на брюхо и получишь!

– То не по-божески, батюшка-боярин. Спать-то я како должен?

– Стоймя, как конь! – на потеху всей дворни отпускает Юрьев.

В Кремле меж тем поднялся переполох. Дыма без огня не бывает, а огонь – это беда! Ко дворцу стал сбегаться народ: бежали с баграми, с пешнями, с крючками, с лопатами, тащили ведра с водой, с песком… От Троицких ворот наметом пригнал коня Шереметев, ополз с седла подле Юрьева, потаращил глаза на сундуки, на кровати, на перины, комами наваленные на них, на полсти, на ковры, разложенные вокруг, и опешенно завопил:

– Да что же ты расселся, боярин?!

– Таракань морю, – сказал ему с блаженной улыбкой Юрьев.

– О господи!.. – Подкосились ноги у Шереметева. Он осел на землю, облегченно перекрестился. – Гляжу – полнеба заволокло! – сказал он успокоенно, глядя, как тараканщики забивают дым в трубы, размахивая над ними кусками холстин. – Сердце обмерло… Вот, думаю, встретили государя! Ох, боярин, боярин!.. Поглянь, сколико люду всполошил!

– Разбредутся, – невозмутимо улыбался Юрьев. – Царица сама повелела. Уж терпежу не стало… Да мало конопли наметали, мало… Не изведется чертова живность!

– Гляди, гляди! – закричали челядники. – Таракань ползет!

Кинулись топтать поползших из дворца тараканов. Сбежавшийся ко дворцу люд поглазел-поглазел на веселую забаву царской дворни, покидал свои пешни, багры, крюки, да и себе туда же!

Шереметев поднялся с земли, наставительно сказал:

– Чтоб таракань пропала, надобно в лапоть насадить столько, сколько в доме жильцов, и лапоть тот через порог переволочь и через ближнюю дорогу.

– Иде таковой лапоть взять, воевода? – ухмыльнулся Юрьев. – Я уж давно в дворне со счету сбился. Бочку огурцов за один присест съедают!

Юрьев повздыхал, покряхтел, доверительно сказал Шереметеву:

– В неделю государя встречать.

– Дал бы Бог, – вздохнул Шереметев. – Заждались уж!..

– В неделю… – вздохнул и Юрьев. – Вечор гонца прислал… Три дня в Иосифовом монастыре пробудет… На молении. Потом прямо на Москву. Последний ночлег велит приготовить в Крылатском. Намерился я ему туда царевича меньшого выслать… Старшой в Иосифовом монастыре встрел его, меньшой пущай в Крылатском порадует его!

Юрьев покричал тараканщикам, чтоб побольше забивали в трубы дыма, поелозил на своем неудобном сиденье, посопел, поглядывая украдкой на Шереметева, – хотелось ему еще что-то сказать воеводе, и, не вытерпев, сказал:

– Тревожно мне, однако… Не стряслось бы чего худого. Сон нынеча видел – баба срамное место казала… К чему бы сие?

– Кирпич из печи выпадет – то к худу, – сказал Шереметев – не то участливо, не то в насмешку. – Да вот еще ежели локоть чешется… Иль коли небо приснится – ох к худу!

– Параскеву-ведунью с Успенского вражка призывал… Сказала – пустой сон. А я чую, не пустой! Баба всегда к лиху снится!

– Лихо-то у нас и не переводилось, – буркнул Шереметев. – Гляди, что далее будет, коли государь вернется.

– А что будет? – с деланным простодушием спросил Юрьев.

– Мне ли то знать, – уклончиво ответил Шереметев. – А будет!

– Плох ты на уме, воевода… Плох!

– Да откель тебе ведать мое наумие? – Шереметев в упор посмотрел на Юрьева, тот не выдержал его взгляда, отвел глаза. – Нынче всяк себе на уме. – Шереметев погладил ладонью старую, потемневшую парчу на спинке трона, уныло завздыхал: – Э-хе-хе-хе! Чего токмо на веку моем ни было… Великого князя Иоанна Васильевича помню на сем государском месте. Сколико дел славных свершил он, сидя на нем!